Роман Михаила Холмогорова (1942-2017) "Жилец" впервые был издан в 2005 году, и вот, переиздан спустя 10 лет. К сожалению, книга затерялась в обширном потоке новой романистики, вытесненная десятками прочих лонг- и шортлистеров различных литературных премий. А жаль. С первых страниц текста становится понятно, что роман написан человеком талантливым, эрудированным и насквозь литературным (тут вспомнил Александра Чудакова и его "Ложится мгла на старые ступени"). Так, помимо истории героя и истории века, в этом романе-эпопее есть явный "филологический" слой - и герой, и автор постоянно ведут диалог с главными темами русской литературы, культуры, общественной мысли. Роман интеллектуальный, полон реминисценций, связей с лучшими книгами русской литературы, как полна ими и жизнь главного героя-филолога, да и вся культура, вскормившая героя и исчезающая вместе с 20 веком.
Несколько фото с фрагментами текста помогут, надеюсь, получить некоторое представление о языковом стиле произведения. Сама книга качественная, сделана по технологии print-on-demand ("книга по требованию", печать трафаретная) - хороший подарок любителю вдумчивого неспешного чтения (от Доктора Живаго до того же Чудакова) Скрыть

Через этот журнал прошли едва ли не все уважаемые поэты современности. Понравится вам содержание или нет - вопрос вкуса, но что все материалы прошли отбор в соответствии с некоторыми экспертными критериями - это гарантирует определенный профессиональный уровень, отличающий журнал от многочисленных любительских поэтических ресурсов.

Из недавнего интервью с редактором журнала "Арион" поэтом Алексеем Алёхиным:
— Вышел третий номер журнала Арион - мы его ждали! Алексей Давидович, если бы перед вами стояла задача провести блиц-презентацию этого номера, на каких страницах вы бы раскрыли журнал в первую очередь - самое сильное, яркое, интересное в номере - на ваш экспертный взгляд?
— На стр. 44 (Жук), 61 (Херсонский), 74 (Хоменко), 88 (Васильев), 16 (Зусева) и 103 (Орлицкий).

— Что нового и интересного происходит сегодня в мире поэзии: моды, тенденции, характерные признаки поэзии нового века?
— В первые полтора десятилетия нового века самым ярким, мне кажется, был всплеск поэзии, которую называли "антологической миниатюрой", а я бы, по давнему определению И.Шайтанова, назвал "поэзией метафизического жеста", - она проявилась в творчестве Владимира Салимона, Веры Павловой, Юрия Казарина, Юлия Хоменко и многих более молодых авторов. Но сейчас уже набирают силу новые тенденции, из которых пока что трудно выделить самую существенную. Назову, пожалуй, только то, что можно назвать "поэзией провинции" (не столько по месту жительства авторов, сколько по их оптике и полю зрения): Алексей Дьячков, Ната Сучкова, Роман Рубанов, Александр Переверзин, туда же и ташкентские поэты Сухбат Афлатуни, Вадим Муратханов. Посмотрим, что будет дальше. Скрыть

Марк Сергеевич Харитонов (р. 1937) - писатель-интеллектуал, переводчик прозы немецкого модернизма (Кафка, Гессе, Цвейг и др), при советской власти печатавшийся очень редко, по убеждениям - либеральный “западник”, в советское время -дессидентствующий оппозиционер. Своеобразность стиля его художественной прозы выражена в лаконической собранности, предельной точности соответствия слова и смысла, а также размерности и ритмичности слога.

В этих дневниковых записях 1975-1999гг. обнаруживаются заметки о прочитанном и собственной творческой деятельности; множество предметных и отвлеченных размышлений, и никогда не поверхностных; здесь и литература, и политика, и люди (среди многих-многих прочих: Ф.Искандер, Д.Самойлов, Н.Эйдельман, Е.Попов), и события глазами очевидца, современника, где-то и участника.

Из недавнего интервью (ноябрь 2016г):
"Заглавие моих «Стенографий» объясняется в предисловии «Дневник писателя». Это способ ведения дневника. Более полувека назад, отправившись надолго в больницу, я взял с собой самоучитель стенографии по особой системе одного ростовского преподавателя, чтоб на досуге попрактиковаться, — и с тех пор большинство повседневных записей делаю этими едва ли кому понятными закорючками. Скоропись экономила время, позволяла больше записывать по свежей памяти. Была и специфично советская опаска: в те времена к таким, как я, могли нагрянуть с обыском: нет ли чего антисоветского? Эти записи они бы расшифровать не смогли. Вообще можно было писать свободнее, откровеннее, шифр избавлял от лукавой задней мысли: а вдруг как это однажды вздумают напечатать — хорошо ли я буду выглядеть? Почитаете книжки, поймете сами.
Стенографию я веду и сейчас, не знаю, можно ли считать ее новой работой. Если воспользоваться заголовком еще одной моей книги, написанной по тому же принципу, для меня это «Способ существования».
Пишу и новую прозу, она дается с трудом. Мне все-таки в будущем году 80 лет, я в прошлом году тяжело болел, перенес операцию. Прошел, можно сказать, по краю. После болезни я особенно ощутил: занятия литературой, как и чтение, помогают жить, делают жизнь полноценной, осмысленной. Посмотрите на эту тему в «Стенографии конца века» мое эссе «В поисках языка» – о концепции замечательного философа Мераба Мамардашвили, с которым я был в добрых отношениях. Чтение книги в его понимании — это не просто «занятия рядом с жизнью, но психологические события самой души». Читать книгу, говорит он, значит, по сути, «читать в себе». Мамардашвили с удовольствием повторяет слова Паскаля: «Не в писаниях Монтеня, а во мне содержится все, что я в них вычитываю». Вычитываю — то есть отнюдь не привношу от себя, нет, но открываю, вспоминаю, воссоздаю в себе то, что внутренне во мне уже созрело. Иначе я бы этого попросту не воспринял».
Или вот это: «Мы оживляем мертвые слова, мы оживляем мертвые жесты, мертвые конвенции... Мы ищем жизнь. И себя как живущего. Ибо ощущать себя живым совсем не просто». Вот почему произведения искусства значат для нас особенно много. Они являются «органами жизни, которые производят нас в качестве людей».
Трудно к этому что-нибудь добавить". Скрыть