После провала в ходе Русско-японской войны Витте в августе 1905 года был направлен в Портсмут во главе делегации для подписания мирного договора с Японией. Несмотря на поражение, Витте удалось по максимуму отстоять интересы России, в результате чего страна лишилась контроля над Кореей и половины острова Сахалин (Япония настаивала на передаче всего острова). За успех в переговорах он получил титул графа и шутливое прозвище «Полусахалинский».
В разгар первой русской революции именно Витте убедил Николая II пойти на подписание Манифеста об усовершенствовании государственного порядка от 17 октября 1905 года, ограничившего самодержавие и дававшего права и свободы гражданам империи. Именно с этого момента революция идет на спад, поскольку либеральные круги посчитали Манифест своей победой и отказались от действий, направленных на свержения царизма.
Несмотря на успехи во внутренней и внешней политике 22 апреля 1906 года Витте ушел в отставку и больше не занимал видных постов. Этому способствовала как репутация приверженца конституционной монархии, так и нелюбовь окружения императора к «выскочке». Скрыть

Человек, сегодня толкующий об упадке общественных нравов, в лучшем случае может вызвать снисходительную усмешку: мол, не учи других жить, а помоги сам себе материально! Выходит, раньше, когда мы влачили существование, у нас оставалось достаточно сил и времени, чтобы поразмышлять о пороках общества. Сегодня, когда за существование приходится бороться, на это нет ни сил, ни времени. И все же…
Если без ностальгических прикрас, то давайте сознаемся: до перестройки и гласности наше Отечество было империей лжи. Сразу оговорюсь: это совершенно не значит, будто все остальные страны были эдакими «правда-легендами», но это пусть пишут их журналисты и литераторы. Итак, мы были империей лжи, но заметьте: это была ложь во спасение… Во спасение сомнительного эксперимента, предпринятого прадедушками многих нынешних демократов и бизнесменов, во спасение «всесильной Марксовой теории», оказавшейся неспособной накормить народ, во спасение той коммунальной времянки, которую наскоро сколотили на развалинах исторической России. Нужно или не нужно было спасать – вопрос сложный и запутанный. Полагаю, сидящий в президиуме научного симпозиума и сидящий в приднестровском окопе ответят на него по-разному… Скрыть

Довлатова полюбили взахлеб все, а история его жизни, та самая, которую не выбирают, оказалась затерянной среди бесконечных баек, анекдотов и мифов, связанных с его именем.
Не печатали, пил, любил женщин, снова пил, уехал в Америку, стали публиковать, умер, выходя из запоя. На этом, как правило, большинство воспоминаний, они же монографии о Довлатове, заканчиваются. Тема видится исчерпанной в свете разрозненных (по большей части комических) фрагментов, за которыми Сережу-то и не разглядеть. Остается только читать его тексты, но и они не являются автобиографическим источником, потому что это литература, взгляд на себя и на окружающих его людей Довлатова-прозаика.
Но ведь был и другой Довлатов, о котором нам, увы, мало что известно, а стены на Рубинштейна и квартиры на Форест-Хиллс в Нью-Йорке, узкие улочки Таллина и поля окрест сельца Михайловское молчат.
Не потому, что что-то скрывают, а потому, что не умеют говорить.
Эта книга является опытом прочтения биографии Сергея Донатовича, реального и вымышленного, писателя и его двойника. Тем самым опытом, о котором сказано, что он есть «сын ошибок трудных». Скрыть