Людям нравятся истории об убийцах. Нам всегда интересно посмотреть как человек превратился в чудовище и убедиться в собственных предрассудках. Одни уверены, что причина, по которой люди становятся монстрами, кроется в детстве. Другие, тайные поклонники евгеники, упорно ищут ген убийцы. Третьи считают, что убийцы в большинстве своем просто нелюди, некая неопределенная порода бесчувственных тварей. И никому не приходит в голову страшная мысль о том, что эти люди могут хоть в чем-то быть на нас похожи. Конечно же, это не так! Ни в коем случае! Мы любим эти истории не за это, тут важно посмотреть на тех, кому хуже. Не важно, интересна вам история маньяка или его жертвы, обоим точно хуже, чем среднестатистическому человеку. Скрыть

Особенностью блокадных мемуаров В.М. Глинки по сравнению с уже опубликованными многочисленными воспоминаниями и записками очевидцев можно считать сцены, характеризующие неотвратимость гибели целых пластов работников культуры в условиях бедствия 1941–1942 гг.
Потомственная, эстафетная передача культурного уровня, наращивание его от поколения к поколению, формирование художественного вкуса и самой системы культурных ценностей может считаться одним из самых важных обстоятельств в становлении специалиста, занимающегося исследованием искусства. И если такого рода школой, таким очагом культуры является вдобавок к учебному заведению собственная семья – вот почва для возникновения таких деятелей искусств и культуры, массовое появление которых в предреволюционные десятилетия получило название «серебряный век». Но век серебряный остался в прошлом, наступил век железный. И трагический мотив гибели семей, являющихся носителями культуры, накопленной несколькими поколениями, звучит в самых разных эпизодах «Блокады». Это и гибель сыновей в семье эрмитажников Доброклонских, и разгром квартиры Трухановых, и трагедия Нотгафтов, и гибель семьи Софьи Юдиной. И так далее, далее – страшному списку нет конца. Беспомощные в быту, лишенные инстинкта добытчиков такие люди погибают первыми. Опыт их жизни бесполезен в дни голода и мора огромного города, на который судьба набросила апокалиптическую сеть.
Многочисленные представители обширного слоя гуманитарной интеллигенции, это большая часть действующих лиц «Блокады», обречены. Этим людям – библиотекарям, архивистам, искусствоведам, музейщикам, сгрудившимся в скудных зарплатой учреждениях культуры, которые и в мирное-то время стояли у советской власти, если говорить о снабжении, на последнем месте, надеяться не на что… Власть о них вспомнит, если вспомнит вообще, в самую последнюю очередь. Скрыть

Исследователи Дмитрий Жуков и Иван Ковтун специализируются на истории коллаборационизма во время Великой Отечественной войны.
Безусловно, нацистская антисемитская пропаганда в годы войны легла на подготовленную почву. Архивы показывают, что взаимные межэтнические стереотипы базировались как на традиционных представлениях, сложившихся на протяжении длительного периода совместного существования, так и на критериях, которые сформировались уже после революции. В дореволюционные годы многие традиционные предрассудки — религиозные, этнические и социальные — усиливались под влиянием враждебной евреям царской бюрократии и близких к ней консервативных кругов, в том числе части интеллигенции. Новые межэтнические стереотипы явились в значительной мере результатом быстрого социального продвижения евреев, что стало возможным благодаря эмансипации, дарованной революцией 1917 года. Принцип этнического равенства был полностью принят большевиками, и его реализация легла в межвоенные годы в основу советской национальной политики.
Вместе с тем традиционные предрассудки в отношении евреев никуда не исчезли. Например, советская антирелигиозная политика способствовала росту антиеврейских настроений. Население было уверено, что в предвзятом отношении властей к религии и в религиозных преследованиях особую роль играли евреи. Эта уверенность, зародившись в период изъятия церковных ценностей в начале 1920-х годов, вновь дала о себе знать в ходе кампании закрытия культовых зданий в 1929 году.
Никуда не исчезло понимание «паразитического образа жизни» евреев, процветающих за счёт остального населения. Борьба с внутрипартийной оппозицией, в которой видные места занимали евреи (Троцкий, Зиновьев, Каменев и др.), также усиливала межэтническую напряженность. Дискредитация оппозиционеров в прессе воспринималась как освобождение от евреев. Зафиксировано немало случаев взаимного оскорбления и насилия, получивших распространение в повседневной жизни. Враждебность на этнической почве встречалась во всех слоях общества, как в городе, так и в деревне, в том числе среди членов партии и комсомола.
Изменение национальной доктрины в середине 1930-х годах — замена интернационалистической концепции экспорта революции на «советско-патриотическую» — повлияло на подход властей к проблеме межнациональных отношений. С 1935 года антисемитизм фактически перестал упоминаться в советской печати как фактор жизни евреев в СССР. После начала переговоров с Германией в мае 1939 года, подписания пакта Молотова-Риббентропа и вторжения немецких и советских войск на территорию Польши тема антисемитизма фактически исчезла со страниц советской прессы.
В реальной жизни, однако, антиеврейские проявления продолжали существовать, и случаи, квалифицировавшиеся местными властями как антисемитизм, были не столь уж редки. Неудивительно, что с началом оккупации, затаённые до времени предубеждения против евреев, уверенность в существовании «еврейского засилья» приобрели открытые и достаточно массовые формы. Скрыть