В один год с Берестовым, в 1998-м, ушла из жизни Нонна Слепакова – поэтесса, родившаяся в Ленинграде, умершая в Петербурге. Ее мало знали при жизни, мало знают и сейчас, это типичный пример «пропущенного» поэта. Предисловие к книге написал Дмитрий Быков. Не хочу повторять сказанным им высоких слов. Процитирую что-нибудь из стихов. Вот, например, как звучит у Слепаковой сюжет о Лотовой жене, оглянувшейся в последний раз на родной город:
«Боже, дозволь уроженке с Пулковских глянуть высот хоть на бетонные стенки с черными зенками сот! Как убежишь без оглядки, без оборота назад: в том же ли стройном порядке мой покидаемый ад? Так же ли кругло на грядке головы ближних лежат? Так же ли в школьной тетрадке хвостик у буквы поджат?…»
Оборву цитату. В стихах Слепаковой нет ни капли самолюбования (чем порой грешат и первоклассные поэтессы). Но есть много трудно найденной и бесстрашно уложен-ной на бумагу правды, есть контраст ада и рая, среди которых живет человек на земле. Один этот поджатый хвостик буквы в детской тетрадке чего стоит! Скрыть

Великолепно подготовленная книга с предисловием замечательного петербургского литературоведа Надежды Яковлевны Дьяконовой, с добавлением книги «Suspiria de Profundis», продолжения «Исповеди англичанина», которую сам Томас Де Квинси считал своим «высшим творческим достижением, значительно превосходящим “Исповедь”». Это, действительно, одна из самых удивительных книг, написанных романтиком-визионером, всю жизнь стремившемуся «объять необъятное», увидеть мир как один головокружительный образ. Впечатляющ образ человеческого мозга как палимпсеста, в котором новые впечатления изглаживают, стирают прежние страницы; так же и память человечества – палимпсест, который множество рук беспрерывно подскабливают и подчищают. Но грандиозней всего – образ трех таинственных Муз или Сестер, являющихся поэту в снах, которых он называет Богородицами Скорби. Старшая из них Mater Lacrymarum – Богородица Слез. Вторую зовут Mater Suspiriorum – Богородица Вздохов. И третья Сестра, «о которой следует говорить лишь вполголоса…» Имя ее – Mater Tenebrium – Богородица Мрака. (Вспоминается пушкинские «Три ключа»: «Последний ключ – холодный ключ забвенья; Он слаще всех жар сердца утолит». Вспоминается «Ода Праздности» Китса и многие другие стихи, посвященные Тройственной Богине.)
Но вернемся к «Исповеди…» Когда читаешь ее, особенно страницы, посвященные бездомным скитаниям юного Де Квинси по Лондону и его трогательной дружбе с девочкой-проституткой, которая спасает Томаса от голодной смерти, – видишь, что и Достоевский испытал в свое время влияние этой книги – влияние долгое и неизгладимое. Кстати, «Исповедь…» публикуется в том первом (анонимном) переводе, в котором он был напечатан в 1834 году в Санкт-Петербурге в типографии Греча, – в том самом виде, в каком ее прочел и Достоевский. И этот перевод, доносящий неподражаемый дух и стиль эпохи, лучше любых современных переводов, исправленных и уточненных. Так что часто повторяемое мнение, будто классические книги нуждаются в новом переводе каждые 50 – 60 лет (так как язык меняется), отнюдь не аксиома, а более походит на прискорбное заблуждение. Скрыть

Моя «великолепная семерка» детских книг продолжается сборником стихотворений Игоря Шевчука, к работе которого я издавна отношусь с большой симпатией. В его стихах – много импровизации, сиюминутности, непосредственности. Конечно, получается и более удачно, и менее. Зато удачные стихи –особые, больше никто таких не напишет, в них именно шевчуковская парадоксальность, его симпатичный абсурд – как в вот в этом стихотворении, где мальчик возвращается с лыжной прогулки. По дороге он успевает забежать для мамы в аптеку, а дома – поужинать, помыть посуду, собрать портфель в школу, принять душ, наконец ложится в кровать… и никак не может заснуть, не может понять, почему ему не спится. «Забыл чего-то… Ну, не спи же! Что недоделал – не понять… Пустяк какой-то... Вспомнил: ЛЫЖИ! Забыл я только лыжи снять!» А вот название другого стихотворения: «Что не пролезет в самую большую кастрюлю в мире?» Думайте хоть сто лет – не догадаетесь. Придется книгу покупать. Тем более, что оформление художника «дяди Коли Воронцова», как он сам себя рекомендует, заслуживает особого внимания. Здесь действительно художник – режиссер книжного спектакля, в котором его изобретательность и остроумие помножается на достоинство литературного текста. Скрыть

Об этой книге можно сказать примерно то же, что об антологии "Огни в океане". Но вот что интересно: у читателей давно создалось впечатление, что Гелескул – переводчик, главным образом, испанской поэзии. Книга, вышедшая в издательстве Ивана Лимбаха, неожиданно открывает нам, что сделанное Гелескулом в польской поэзии и по объему, и по значительности почти не уступает его испанским трудам. Это, в частности, ни на кого не похожий Циприан Норвид (1821–1883), "пропущенный классик", «последний романтик»; это поразительный Болеслав Лесьмян, хорошо известный у нас Юлиан Тувим и фантастический Константы Ильдефонс Галчинский, а также Ян Лехонь и Ярослав Ивашкевич, Чеслав Милош и другой польский лауреат Нобелевской премии недавно скончавшаяся Вислава Шимборска.
Короткое, но емкое предисловие переводчика объясняет его особое пристрастие к польской поэзии. В другом месте (не в этой книге) он высказывает убеждение, что в XX веке три самые сильные поэзии в Европе – русская, испанская и польская. Мнение очень личное и пристрастное, но я с ним, пожалуй, соглашусь. Скрыть

О Алексее Михайловиче Ремизове, его талантах и чудачествах я наслышался от репатриировавшегося парижанина В. Б. Сосинского еще в конце 1970-х годов. У него были подаренные автором альбомы с красочными рисунками. Между прочим, талант оригинального художника в Ремизове признавали такие авторитеты, как Пикассо. Алексей Ремизов выдумал и всю жизнь играл в свою собственную игру, в которую он вовлек почти весь русский Серебряный век (а потом и русский Париж). Принятым в Обезьянью Великую и Вольную Палату он выписывал замысловатою славянской вязью особую грамоту. Александр Блок например имел звание «Кавалера обезьяньего знака I степени с заяшным глазом», а пушкиновед П.Е. Щеголев получил «за труды на оборону Отечества обезьяний знак первой степени с хвостом и лапою». Обезьяны у Ремизова оказывались достойней, умнее и гуманней людей – в этом, конечно, отразилось время и горькие наблюдения писателя. Вся история этой литературной игры подробно представлена в книге, с письмами, свидетельствами и многочисленными красочными иллюстрациями. Скрыть