«Путешествие по культурной карте Древней Греции» – не путеводитель, хотя ее и представляет читателю министр туризма Греции. Тем не менее, это книга, которую стоит взять с собой с собой всякому путешествующему в Грецию, путешествующему реально или мысленно. Покойный академик Михаил Леонович Гаспаров – не только один из лучших русских филологов и знатоков античности, он еще и великолепный стилист, по книгам которого можно (и нужно) учить школьников искусству четко и кратко выражать свои мысли. Говорят, в будущем вместо обеда достаточно будет съесть одну таблетку; вот такой таблеткой представляется мне каждый абзац, вышедший из-под пера Гаспарова: ее питательность, насыщенность информацией феноменальна. Цена издания может показаться немалой для издания в 120 страниц, из которых половина – картинки; но на самом деле, купив ее, вы совершаете акт экономии – экономии своего времени, ибо узнаете всё, что вам нужно, в самой сжатой и легко усвояемой форме. Скрыть

Наконец-то в серии ЖЗЛ вышла книга о величайшем нашем поэте и мыслителе XIX века. И совершенно неважно, что Пруткова, в некотором роде, никогда не существовало, что он был и остается самой веселой и самой удачной мистификацией в истории русской литературы. «Нельзя объять необъятное», «Не ходи по косогору, сапоги стопчешь» и, на-конец, «Бди!» – кто не помнит этих афоризмов Козьмы Пруткова, этих его драгоценных «плодов раздумья». А его басни, а стихи и пьесы, а вечно актуальный проект «О введении единомыслия в России»! Поэт и литературовед Алексей Смирнов увлекательно поведал нам не только о жизни и посмертной славе великого мужа, но и его «литературных опекунах» (точнее, родителях) братьях Жемчужниковых и графе Алексее Константиновиче Толстом. Это и есть наш отечественный русский «нонсенс». Мы видим, как он рождался, читая раннюю пьеску графа в прутковском стиле, в котором все происходит и вертится вокруг урыльника. На краю этой сомнительной посудины сидит с удочкой Рыбак, распевая свою заунывную песню; в ней же тонет несчастный «сын Винтергальтера», умоляя о спасении и одновременно споря со спасающими о том, который час. Странно только, что А. Смирнов пощадил стыдливость читателя, объяснив устаревшее слово как «умывальник» или «рукомойник» (с. 82 и дальше). Хотя на приведенных тут же рисунках А.К. Толстого мы ясно видим обычный ночной горшок. Скрыть

В книге имеется серьезный список литературы, но отсылок, откуда, из какого сборника взята та или иная легенда, к сожалению, нет. Здесь, например, я впервые прочел длинную версию баллады «Томас из Эрсильдуна» – про королеву фей и шотландского барда Томаса Рифмача (легендарного предка Лермонтова); до этого я знал лишь короткую балладу Вальтер Скотта «Томас Рифмач» в переводе Маршака. Тест, приведенный в книге Шабалова, древней, его сюжет сложнее и загадочней. И рифмованный перевод неплох. Одно мне показалось странным – стиль, взятый автором c самого начала книги. Он как будто верит (или делает вид, что верит) в реальное существование своих чудесных персонажей. «В мире, – уверяет нас этот ученый специалист, – существует бесчисленное множество разнообразных существ. Они населяют все четыре стихии – воздух, землю, воду и сушу». И прочее в таком духе. Даже Уильям Йейтс, которому как поэту полагается быть увлекающимся и легковерным, проявляет осторожность в своих рассказах о феях и духах и никогда не говорит от первого лица, но только: «по словам нашей старой служанки» или «мне рассказывал крестьянка из графства Майо» или «я слышал от одного бродяги, хвалившегося тем, что побывал внутри такого заколдованного холма»… Всерьез рассуждать о том, что вероятнее – что феи являются «духами умерших» или «падшими ангелами» – для практикующего мага естественно, но для ученого исследователя странно; даже если это делается для пущей завлекательности. Тут какая-то несостыковка жанров. Скрыть

Эти три тома составили счастье двух моих последних месяцев. Читаю понемногу и перечитываю перед сном. Раньше у меня был двухтомник (с купюрам), но это, полное издание – совсем другое дело. Вообще-то, главное о трехтомнике написано в рецензии Виктора Федорова на Лабиринте. Я лишь добавлю немного лирики. За что я люблю Чуковского? Нетрудно ответить. За любовь к искусству – такую горячую и преданную, которая могла зародиться только у сына безмужней прачки в ту баснословную эпоху fin de sciecle. За благородную привычку к труду. Вообще, за благородство души, которое подделать невозможно, как бы человек ни прихорашивался перед своим дневником. За слабости и недостатки, к которым привыкаешь, как к родинке друга. За любовь к русскому языку. За здравый ум и хороший вкус. И так далее, со всеми остановками. Дневники эти – летопись русской литературы в ее сначала петербургской, а затем переделкинской перспективе. Жаботинский, Блок, Гумилев, Ахматова и так далее, вплоть до Бродского и Солженицына, запечатлены на этих страницах, и еще огромное множество других персонажей истории и искусства. Мимоходом разбросано множество литературных и чисто человеческих оценок; не обязательно со всеми соглашаться, но нет ни одной скучной или равнодушной. Например: "Стихи Луговского похожи на воду, в которой художник моет кисти, и вода от этого разноцветная, но не перестает быть водой". А рядом: "Главное событие: "Театральная повесть" Булгакова – чудо. В восьмой книге "Нового мира". Ослепительный талант. Есть гоголевские страницы". Здесь ошибка в названии книги (роман, а не повесть) заставляет вспомнить дзенскую притчу о мудреце, который точно знал, какая лошадь в Китае самая резвая и выносливая; но, умея проникать в глубинную суть, не замечал внешнего и мог гнедую кобылу спутать с вороным жеребцом... Скрыть

В этой книге Валентина Дмитриевича Берестова собраны его воспоминания и статьи о Пушкине. Представьте: обыкновенный мальчик из Калуги во время войны попадает в Ташкент, знакомится там с Корнеем Чуковским, Анной Ахматовой, Надеждой Мандельштам и другими замечательными людьми. Всех их сближает поэзия. Мальчик пишет стихи, но еще больше читает, выискивает в библиотеке старые сборники и альманахи, переписывает тысячи строк запрещенных стихов Гумилева и других поэтов. Под конец войны Валя Берестов попадает в Москву, живет у Алексея Толстого, у Пешковых (в нынешнем музее А.М. Горького), знакомится с Б. Пастернаком, М. Пудовкиным и другими легендарными людьми. Не буду пересказывать, воспоминания очень интересные. Потом Валя Берестов становится археологом, но в конце концов возвращается в литературу и достигает большой известности как детский поэт. Но и взрослые стихи у него чудесные!
Не пропустите в книге статей Берестова о Пушкине; они написаны ясно, интересно и притом вполне научно. Во многом Берестов пошел дальше и глубже профессиональных пушкинистов; знания историка, соединившись с интуицией поэта, приводят его к важным открытиям в той области, где, казалось бы, все давно открыто.
Мне довелось знать Валентина Дмитриевича многие годы. Редко в ком я встречал такое сочетание ума и благородства. Как там у Гамлета? «Он человек был в полном смысле слова». Недаром друзья Берестова уже двенадцатый год отмечают его дни рождения традиционными вечерами в Музее Маяковского (в апреле). Заходите на вечер! Заходите и на недавно созданный сайт Berestov.org. Скрыть