Александр Васильевич Суворов, человек бескомпромиссной честности, высокого нравственного долга, убежденный "слуга отечества" предстает в повести понятным и близким обычному мальчишке так же, как он был понятен простым солдатам. И так же кажутся странными и чудными его поступки "сильным мира сего", но воспринимаются логичными и единственно верными ребенком. Секрет этой приближенности в авторской манере повествования - исключение лишних нюансов и в то же время умение разговаривать с ребенком как со взрослым, побуждающее читателя мыслить и делать самостоятельные выводы. Скрыть

Повесть "Леди Макбет Мценского уезда" по жанру определена автором как очерк, так она и написана - до жути реалистично, что волосы на голове шевелятся, и мы словно вживую слышим слегка охрипший леденящий голос Екатерины Измайловой, со своим любовником убившей мужа и племянника. Сцена, где погибает Феденька, в принципе не предназначена для мам, инстинктивный ужас и страх за ребенка можно не преодолеть при чтении.
Напрашивается сравнительное сопоставление с раскрытием темы преступления у Достоевского - авторы дополняют друг друга в мотивах, вынесенных из опасных поисков по мрачным человеческим душам. Раскольников, убийца-теоретик, судорожно преодолевающий природный запрет, нарочито холодно рассуждающий о своем выборе, чуждый раскаянию, что явилось для него истинным наказанием; Серега, любовник Екатерины Измайловой, малодушичающий преступник, предпочитающий сподвигнуть другого на решительный шаг и испытывающий трусливое раскаяние причастности к совершенному, словно у него и не было того намерения; Екатерина Измайлова, практичная, бесстрашная, с неотвязной мыслью об "устранении препятствия" (так с практической стороны она воспринимает убийство), которая не испытывает раскаяния, поскольку совершает "дела" и не для себя, а ради счастия и спокойствия сердечного друга.

Повесть "Смех и горе", признаюсь, не читала, поэтому пока ничего не могу сказать, но хочу прочитать. Скрыть

"Панмонголизм! Хоть имя дико,
Но мне ласкает слух оно.
Владимир Соловьев

Мильоны - вас. Нас - тьмы, и тьмы, и тьмы.
Попробуйте, сразитесь с нами!
Да, скифы - мы! Да, азиаты - мы,
С раскосыми и жадными очами!

Для вас - века, для нас - единый час.
Мы, как послушные холопы,
Держали щит меж двух враждебных рас
Монголов и Европы!

Века, века ваш старый горн ковал
И заглушал грома, лавины,
И дикой сказкой был для вас провал
И Лиссабона, и Мессины!

Вы сотни лет глядели на Восток
Копя и плавя наши перлы,
И вы, глумясь, считали только срок,
Когда наставить пушек жерла!

Вот - срок настал. Крылами бьет беда,
И каждый день обиды множит,
И день придет - не будет и следа
От ваших Пестумов, быть может!

О, старый мир! Пока ты не погиб,
Пока томишься мукой сладкой,
Остановись, премудрый, как Эдип,
Пред Сфинксом с древнею загадкой!

Россия - Сфинкс. Ликуя и скорбя,
И обливаясь черной кровью,
Она глядит, глядит, глядит в тебя
И с ненавистью, и с любовью!...

Да, так любить, как любит наша кровь,
Никто из вас давно не любит!
Забыли вы, что в мире есть любовь,
Которая и жжет, и губит!

Мы любим все - и жар холодных числ,
И дар божественных видений,
Нам внятно всё - и острый галльский смысл,
И сумрачный германский гений...

Мы помним всё - парижских улиц ад,
И венецьянские прохлады,
Лимонных рощ далекий аромат,
И Кельна дымные громады...

Мы любим плоть - и вкус ее, и цвет,
И душный, смертный плоти запах...
Виновны ль мы, коль хрустнет ваш скелет
В тяжелых, нежных наших лапах?

Привыкли мы, хватая под уздцы
Играющих коней ретивых,
Ломать коням тяжелые крестцы,
И усмирять рабынь строптивых...

Придите к нам! От ужасов войны
Придите в мирные обьятья!
Пока не поздно - старый меч в ножны,
Товарищи! Мы станем - братья!

А если нет - нам нечего терять,
И нам доступно вероломство!
Века, века вас будет проклинать
Больное позднее потомство!

Мы широко по дебрям и лесам
Перед Европою пригожей
Расступимся! Мы обернемся к вам
Своею азиатской рожей!

Идите все, идите на Урал!
Мы очищаем место бою
Стальных машин, где дышит интеграл,
С монгольской дикою ордою!

Но сами мы - отныне вам не щит,
Отныне в бой не вступим сами,
Мы поглядим, как смертный бой кипит,
Своими узкими глазами.

Не сдвинемся, когда свирепый гунн
В карманах трупов будет шарить,
Жечь города, и в церковь гнать табун,
И мясо белых братьев жарить!...

В последний раз - опомнись, старый мир!
На братский пир труда и мира,
В последний раз на светлый братский пир
Сзывает варварская лира!"


Я начала с Блока... Потому, что в контексте с книгой Льва Николаевича Гумилева никак нельзя не вспомнить СКИФОВ гениального поэта-символиста.
Предостерегаю от буквального прочтения стихотворения Блока типа "поэт, считает, что мы - азиаты". Нет, это художественная гиперболизация русофобских настроений "цивилизованного" европейца, который видит то, что желает и боится видеть.
Да, есть определенное очарование идеи панмонголизма, которой заражается поэтический герой и это, конечно, передается читателю, НО - Блок все-таки останавливается на формулировке "Россия - Сфинкс". Загадка Сфинкса поддается разадке: на мой взгляд, у нас есть некая жадность духа, стремление впитывать и понимать духовный и культурный опыт других народов с целью поиска контакта, сотрудничества.

С Россией в "Скифах" более-менее понятно, но что касается "азиатов"... Данная им косвенная характеристика полностью вписывается в западноевропейскую трактовку сути этого народа - "свирепый гунн", жадный дикарь.
Здесь я плавно перехожу к Льву Гумилеву и к данной книге, в которую собраны статьи и выдержки из его трудов, - все, что касалось именно проблемы восприятия народов Великой Степи. Синтезировав взгяды евразийцев и собственную теорию этногенеза, ключевым понятием которой он определяет пассионарный толчок, побуждающий этнос к зарождению, Гумилев показывает, каким образом складывались взаимоотношения этносов евразийского пространства, и как нужно скорректировать свое собственое видение нашей истории в отношении периода так называемого "татаро-монгольского ига", и то, что негативное отношение западноевропейского этноса к народам Евразии, а также их отождествление было одновременно и ошибочно и неслучайно. Скрыть