Этот сборник-антология реализует прекрасную идею охватить практически сплошной выборкой всех поэтов, отозвавшихся в своих стихах на события 1812 года, года самого значимого для русских сражения - битве при Бородино. И, благодаря этой идее, сборник позволяет наглядно сопоставительно изучить выразительные особенности и возможности разных поэтических стилей на примере одной темы: гимн в стиле классицизма, романтические песни и баллады, басни, панихида, сказание, народные и солдатские песни. Стихи описывают итоги сражения, образы Александра и Наполеона, воинов-солдат, Москвы и Отечества. Скрыть

Книга с крепким корешком, раскрывается трудновато, но зато переплет выглядит надежно. Практично то, то цветные иллюстрации на вклейках, а также то, что внизу иллюстрация сопровождается коротеньким предложением из текста, относящим эту картинку к конкретной сцене.

Читалось взахлеб, помню.
"Глядя в искаженное предсмертной гримасой лицо барона Фиц-Олвина, Робин Гуд с горечью молвил:
- Рощай навсегда, барон! Как жестоко переплелись наши судьбы, но наконец-то ты угомонился. Надеюсь, в аду воздастся тебе за все черные дела, что ты совершил на этом свете..." Скрыть

Черты стиля остаются те же - традиционно реалистичное повествование с обилием диалогов и включением авторской оценки событий.

"Синцов, поморщившись, выпростал руку из грязной, почерневшей лямки бинта и осторожно положил перед собой на стол. Рука сильно болела. Пальцы кололо холодными тупыми иголками: то ли туго перебинтовали, то ли нерв перебит, тогда дело хуже, чем думал. Он посмотрел на неподвижно сидевшего немца. Почему-то хотелось спросить его, этого немца, где начинал войну и что думал тогда, в ту ночь, когда переходил границу, если он с первого дня. Думал ли, куда дойдет, и представлял ли, чем кончит? Тоже командир батальона, только немецкого. Сорок второго полка, четырнадцатой дивизии. Вот они сидят - комбат против комбата, батальон на батальон! Раньше так не было, раньше так немцы в плен не попадали. А когда попадали такие, как этот, возились с ними, как с писаной торбой... Сразу во фронт везли.
То прежнее, смешанное с ненавистью уважение к немцам, нет, не к немцам, а к их умению воевать, которое было и у него и у других, всегда было, как бы там ни писали про немцев, что они вонючие, паршивые фрицы, а все равно было, потому что сам себя не обманешь, - это уважение у него надломилось еще в Сталинграде. И не в ноябре, когда мы перешли в наступление, а еще раньше, в самом аду, в октябре, когда немцы, казалось, уже разрезали дивизию и чуть не скинули в Волгу, а все-таки и не разрезали и не скинули!
Нельзя сказать, что до этого не верили в себя. И до этого верили, но не в такой степени. А в октябре не только намного больше поверили в себя, но и тем самым стали намного меньше верить в немцев, то есть не в них, а в их умение воевать. Одно за счет другого, вполне естественно! Так было, так есть, так будет и дальше.
Вот сидишь сейчас перед этим немцем и уже не веришь, что он может оказаться сильней тебя. И не потому, что он сейчас пленный... И вообще эти мысли не о нем лично... Лично он, может, и хороший командир батальона, может, даже отличный, хотя и проспал сегодня свой батальон, но этим еще не все сказано, такое бывает и со сверхотличными, - есть случаи на памяти!
Когда мальчик полз там, по снежному гребню, этот немец, вполне возможно, сначала следил в свой бинокль, шевелится или не шевелится, а потом отдал приказ: открыть огонь. Мальчик - неизвестно, жив или умер. А этот немец сидит живой... И как остался жив, непонятно. Тем более докладывали, что стрелял до последнего. Парабеллум из рук выбили.
Он снова посмотрел на немца и вдруг подумал: "А может, сидит сейчас и радуется, что жив, в плену и все позади. У них, в котле, все равно теперь перспектива одна: если не плен - смерть..."
Но лицо немца - худое, сильное, замкнутое, спокойно-ненавидящее - ничем не подтверждало этой мысли. Нет, не рад, что в плену. Чувствуется, когда бывают рады, а у этого не чувствуется. Они еще сила, такие, как этот, с ними еще нахлебаешься горя..." Скрыть

Стиль становится более публицистичным. Мы явно чувствуем, что автор наперед знает все то, что должно произойти


"Но даже все это, вместе взятое, было только началом тех огромных событий, которым еще предстояло развернуться до конца этого бурного года.
С середины апреля наступление стало постепенно затихать. Завершив свои операции, фронты один за другим останавливались на достигнутых к весне рубежах. А вслед за взятием Севастополя наступила общая глубокая и длительная пауза, означавшая собой начало подготовки к новому наступлению.
Удовлетворение сделанным соседствовало в сознании людей с предчувствием предстоящего. И от этого предчувствия, от все растущей уверенности в нашем, теперь уже бесповоротном военном превосходстве над немцами все чаще казалось, что приближающееся четвертое лето войны будет последним. Во всяком случае, хотелось так думать…
Только испытав это чувство, можно понять всю меру досады и тревоги военного человека, вдруг в это самое время силою случайных обстоятельств вырванного из гущи войны и очутившегося сначала на операционном столе, а потом на больничной койке. Разбившись на «виллисе», Серпилин попал в госпиталь с переломом ключицы и легким сотрясением мозга и теперь третью неделю долечивался в подмосковном военном санатории Архангельское. Был уже конец мая, а впереди все еще оставалось целых десять дней до врачебной комиссии и возвращения в армию, если пустят". Скрыть

Ребята выросли в "сознательную молодежь" и уверенно судят всех и все с позиции однозначных определений "плохого и хорошего", нужного и вредного, порой заново изобретая велосипед, не очень охотно пропуская в узкий круг избранных истин вольности, принимаемые другими. К примеру - размышления главного героя Василя, допустимо ли комсомольцу носить "мещанский" галстук, как позволил себе секретарь комсомольской ячейки на заводе, куда пришел работать Василь.
Повествование написано не без юмора (например, приведенный ниже отрывок о преследовании бандита Печерицы).
Да, это начало новой жизни, которая решает все вопросы разом, срочно организовывает и налаживает, изгоняя скептиков, - и это все сразу, как только появилась возможность, как только стихла война.
"- Но вы слышите, хлопцы, как тут тихо? - сказал, нарушая молчание, Петрусь. - Ни выстрелов, ни свистков. Что значит граница далеко! На весь город, небось, два милиционера, да и те спят!"

О ГАЛСТУКЕ И ДИСПУТАХ
"- Я секретарь. Давай познакомимся. Головацкий. А ты кто?
Я словно подавился че-то и в первую минуту не смог вымолвить ни слова. Вот еще новости. Чтобы секретарь общезаводского коллектива комсомола галстук носил! где это видано? Все наши диспуты о культуре и мещанстве как раз учили: чем больше молодой человек уделяет внимания своей внешности, всей этой дребедени - отутюженным брючкам, а особенно галстуку, тем скорее он оторвется от коллектива, делаясь чернильной душой и черствым человеком, не понимающим нужд рабочего класса.
Все же пришлось рассказать Головацкому, что привело меня сюда.
- А как ты к оппозиции относишься? За кого голосовал в прошлом году, когда обсуждали решение ЦК комсомола? - спросил он осторожно, явно "прощупывая" мои настроения.
- А у вас что, оппозиционеры еще водятся? - ответил я вопросом на вопрос.
<...> - Отлично, что тебя направили в литейную! - обрадовался Головацкий. <...> Прежде всего скажи: у тебя какие наклонности? <...> Какую комсомольскую работу прежде вцыполнял? Ну, влечет тебя к чему больше?
волей-неволей пришлось рассказать Головацкому о наем комсомольском клубе, и о вечерах-диспутах под названием "Что раньше появилось - мысль или слово, курица или яйцо?" Я рассказал ему, как судили мы рыцаря Дон Кихота Ламанчского, и припомнил вечера самокритики, на которых протирали с песочком каждого комсомольца за его грехи. Ввернул пару слов и о диспутах о культуре и мещанстве, посматривая при этом на малиновый галстук секретаря.
- Ого! - обрадовался Головацкий. - У тебя солидный опыт работы, причем в области перестройки и поиска новых форм."

О ПЕЧЕРИЦЕ
"Нехорошо смеяться над приятелем, да еще когда он всерьез обижается, но на этот раз трудно было удержаться от смеха.
Мы хорошо знали, что не только Бобырь, но и многие другие фабзавучники до самого дня отъезда мечтали поймать Печерицу. Разъезжаясь по городам Украины, мы дали себе слово, если повстречается этот бандит из Коломыи кому-либо из нас, не дать ему выскользнуть.
Но больше всех нас мечтал повстречаться с Печерицей Саша Бобырь. Поимкой Печерицы он думал загладить те досадные промашки, что приключились с ним во время чоновской тревоги. Скоро наш горячи Сашка начал просто галлюцинировать: Печерица виделся ему всюду.
По пути сюда, к Азовскому морю, Сашка дважды ловил Печерицу. Однажды, когда поезд стоял в Фастове, Сашка, выглянув в окно, вдруг хрипло крикнул:
- Вот он, хлопцы, держите! - и метнулся к выходу.
Человек, прогуливавшийся по перрону, был очень мало похож на беглеца. Это оказался сгорбленный старичок в брезентовом пыльнике. Одни пушистые и рыжие усы, пожалуй, смахивали на Печерицыны". Скрыть