Почему-то совершенно не помнятся детали, видно, не то они производят впечатление на ребенка, нежели на взрослого. А повесть эта очень сильна по эмоциональному воздействию именно деталей, например, в сцене, где мы первый раз видим мальчика Ваню (ниже цитата).
Опять же точно помню, что главным образом с напряженным интересом тогда, когда читала, следила именно за судьбой этого мальчика - как же решат насчет него, как он изменится? чувствовала гордость, что он стал как герой.
Сейчас увидела то, что в детском своем восприятии оставила без внимания, - для Вани излечение произошло, когда все встало на свои места, когда к нему постепенно вернулся мир взрослых - сильных, умных, руководящих, дозволяющих расти, тоже становиться сильным, играть в их взрослый мир, - как и должно быть в детстве.

"Картина, которую они увидели, была проста и вместе с тем ужасна.
В окопчике спал мальчик.
Стиснув на груди руки, поджав босые, тёмные, как картофель, ноги, мальчик лежал в зелёной вонючей луже и тяжело бредил во сне. Его непокрытая голова, заросшая давно не стриженными, грязными волосами, была неловко откинута назад. Худенькое горло вздрагивало. Из провалившегося рта с обмётанными лихорадкой, воспалёнными губами вылетали сиплые вздохи. Слышалось бормотание, обрывки неразборчивых слов, всхлипывание. Выпуклые веки закрытых глаз были нездорового, малокровного цвета. Они казались почти голубыми, как снятое молоко. Короткие, но густые ресницы слиплись стрелками. Лицо было покрыто царапинами и синяками. На переносице виднелся сгусток запёкшейся крови.
Мальчик спал, и по его измученному лицу судорожно пробегали отражения кошмаров, которые преследовали мальчика во сне. Каждую минуту его лицо меняло выражение. То оно застывало в ужасе; то нечеловеческое отчаяние искажало его; то резкие глубокие черты безысходного горя прорезывались вокруг его впалого рта, брови поднимались домиком и с ресниц катились слезы; то вдруг зубы начинали яростно скрипеть, лицо делалось злым, беспощадным, кулаки сжимались с такой силой, что ногти впивались в ладони,и глухие, хриплые звуки вылетали из напряжённого горла. А то вдруг мальчик впадал в беспамятство, улыбался жалкой, совсем детской и по-детски беспомощной улыбкой и начинал очень слабо, чуть слышно петь какую-то неразборчивую песенку.
Сон мальчика был так тяжёл, так глубок, душа его, блуждающая по мукам сновидений, была так далека от тела, что некоторое время он не чувствовал ничего: ни пристальных глаз разведчиков, смотревших на него сверху, ни яркого света электрического фонарика, в упор освещавшего его лицо.
Но вдруг мальчика как будто ударило изнутри, подбросило. Он проснулся, вскочил, сел. Его глаза дико блеснули. В одно мгновение он выхватил откуда-то большой отточенный гвоздь. Ловким, точным движением Егоров успел перехватить горячую руку мальчика и закрыть ему ладонью рот.
— Тише. Свои, — шёпотом сказал Егоров.
Только теперь мальчик заметил, что шлемы солдат были русские, автоматы — русские, плащ-палатки — русские, и лица, наклонившиеся к нему, — тоже русские, родные.
Радостная улыбка бледно вспыхнула на его истощённом лице. Он хотел что-то сказать, но сумел произнести только одно слово:
— Наши…
И потерял сознание".

"— Что там с вашим мальчиком? Как его самочувствие? Рассказывайте.
Капитан Енакиев сказал не «докладывайте», а «рассказывайте». И в этом сержант Егоров, всегда очень тонко чувствующий все оттенки субординации, уловил позволение говорить по-семейному. Его утомлённые, покрасневшие после нескольких бессонных ночей глаза открыто и ясно улыбнулись, хотя рот и брови продолжали оставаться серьёзными.
— Дело известное, товарищ капитан, — сказал Егоров. — Отец погиб на фронте в первые дни войны. Деревню заняли немцы. Мать не хотела отдавать корову. Мать убили. Бабка и маленькая сестрёнка померли с голоду. Остался один. Потом деревню спалили. Пошёл с сумкой собирать куски. Где-то на дороге попался полевым жандармам. Отправили силком в какой-то ихний страшный детский изолятор. Там, конечно, заразился паршой, поймал чесотку, болел сыпным тифом — чуть не помер, но всё же кое-как сдюжил. Потом убежал. Почитай, два года бродил, прятался в лесах, всё хотел через фронт перейти. Да фронт тогда далеко был. Совсем одичал, зарос волосами. Злой стал. Настоящий волчонок. Постоянно с собой в сумке гвоздь отточенный таскал. Это он себе такое оружие выдумал. Непременно хотел этим гвоздём какого-нибудь фрица убить. А ещё в сумке у него мы нашли букварь. Рваный, потрёпанный. «Для чего тебе букварь?» — спрашиваем. «Чтобы грамоте не разучиться», — говорит. Ну что вы скажете!"

"Ваня ел, облизывал ложку, клал в рот большие куски мягкого солдатского хлеба с кисленькой каштановой корочкой, и ему казалось, что он уже давно живёт в палатке у этих добрых великанов. Даже как-то не верилось, что ещё совсем недавно — вчера — он пробирался по страшному, холодному лесу один во всём мире, ночью, голодный, больной, затравленный, как волчонок, не видя впереди ничего, кроме гибели.
Ему не верилось, что позади были три года нищеты, унижения, постоянного гнетущего страха, ужасной душевной подавленности и пустоты.
Впервые за эти три года Ваня находился среди людей, которых не надо было опасаться. В палатке было прекрасно. Хотя погода стояла скверная, пасмурная, но в палатку сквозь жёлтое полотно проникал ровный, весёлый свет, похожий на солнечный". Скрыть

Князь Серебряный, боярин Морозов, герои этой книги, добавьте сюда еще князя Андрея Курбского и протопопа Аввакума - это первые исторические лица, о которых мы знаем, не согласные с властью каждый по своей причине и более того, захотевшие отстоять свои взгляды. Алексей Толстой, конечно, раскрывает образ Ивана Грозного традиционно, то есть очерняюще как деспота, а борцов с его властной волей как правдостоятелей, но, тем не менее, если снять эту идеализацию и однозначную трактовку исторических личностей, то книга, безуслово, достигает цели, поставленной автором, - описание картины жизни времен царствования Ивана Грозного. Скрыть

Считаю весь цикл "Мифов о России" Мединского весьма полезным для формирования здорового восприятия нашей истории и культуры, и не только у молодежи, но также и у взрослой аудитории, которая, к сожалению, часто мыслит заезженными штампами, применяя бездумно категоричные суждения о нашей стране, авторов которых мы и не помним.
Суждения эти, как правило, негативные, словно были с рождения в нашем сознании, и я считаю очень полезным и нужным разоблачение этих "мифов", которое предпринял автор.
Один из методов, которым автор пользуется - апелляция к обычной статистике в сравнении этих показателей по разным странам, цифры говорят сами за себя. Также автор обращается к историческим фактам, к документально зафиксированным источникам "суждений" - кто и при каких исторических обстоятельствах сформулировал определенное высказывание, которое начало свою собственную жизнь, трансформируясь уже в определенную идеологию. Скрыть