Книжка странная. Какое-то время назад все дружно ругали Колядину за вычурный язык и употребление непонятных слов.
По той же дорожке пошел Водолазкин, вот только нет в его "Лавре" ни жизни, ни воздуха, ни русского духа, в отличие от "Цветочного креста". Хотя вроде составляющие все те же: религия и размышления о том, что такое Бог.

Поначалу книга кажется любопытной: жизнь отшельника в лесу, целебные травы, напевная речь, старославянские словечки. Но все языковые изыски хороши, когда они изюмина в чем-то еще. А здесь этого изюма столько, что вкус кекса теряется. Хуже того, избыток старославянского делает часть текста просто непонятной читателю.
Первая четверть книги еще как-то читается, а вот дальше становится откровенно скучно.
Так что рекомендуется только большим филологическим гурманам.

Про оформление: текст крупный (что приятно), бумага белая, хотя и толстовата. Скрыть

Это изумительно.
Странно только одно, что эта книга до сих пор не растащена на цитаты, потому что «Циники» - это настоящий кладезь афоризмов. Могу сказать, что я прочитала первые несколько строчек, и сразу поняла, что мне это надо. Поэтому я нашла текст в интернете, а потом купила книжку в магазине. Потому что такое сокровище хочется иметь дома.
Теперь уже около недели такаю ее с собой, порываясь зачитать окружающим меня людям куски, а также сообщить, что это надо прочитать целиком, обязательно и всенепременно.
«Циники» это что-то вроде дневника типичного русского интеллигента, который вдруг обнаружил, что он живет в стране, где произошла революция. Владимир безумно влюблен, а революцию воспринимает как некую стихию, с которой бесполезно бороться, но за которой любопытно наблюдать со стороны. Проблема только в том, что он наблюдает изнутри.
Начинается книга так:

"— Очень хорошо, что вы являетесь ко мне с цветами. Все мужчины, высуня язык, бегают по Сухаревке и закупают муку и пшено. Своим возлюбленным они тоже тащат муку и пшено. Под кроватями из карельской березы, как трупы, лежат мешки. Она поставила астры в вазу. Ваза серебристая, высокая, формы — женской руки с обрубленной кистью.
Под окнами проехала тяжелая грузовая машина. Сосредоточенные солдаты перевозили каких то людей, похожих на поломанную старую дачную мебель.
— Знаете, Ольга…
Я коснулся ее пальцев.
— …после нашего «социалистического» переворота я пришел к выводу, что русский народ не окончательно лишен юмора.
Ольга подошла к округлому зеркалу в кружевах позолоченной рамы.
— А как вы думаете, Владимир…
Она взглянула в зеркало.
— …может случиться, что в Москве нельзя будет достать французской краски для губ?
Она взяла со столика золотой герленовский карандашик:
— Как же тогда жить?


"— Ольга, я пpошу вашей pуки.
— Это очень кстати, Владимиp. Hынче утpом я узнала, что в нашем доме не будет всю зиму действовать центpальное отопление. Если бы не ваше пpедложение, я бы непpеменно в декабpе пpевpатилась в ледяную сосульку. Вы пpедставляете себе, спать одной в кpоватище, на котоpой можно игpать в хоккей?
— Итак…
— Я согласна".


"Ольга тяжело поднимает веки, посыпанные усталостью; потягивается; со вздохом повоpачивает голову в мою стоpону.
— Ужасно, ужасно, ужасно! Все вpемя была увеpена, что выхожу замуж по pасчету, а получилось, что вышла по любви. Вы, доpогой мой, худы, как щепка, и в декабpе совеpшенно не будете гpеть кpовать".


"— Я завидую, Ольга, вашему стpаху смеpти".


"— Эсеры, Муравьев, немцы, война, революция — все это чепуха…
Сергей таращит пушистые ресницы:
— А что же не чепуха?
— Моя любовь.
Внизу на Театральной редкие фонари раскуривают свои папироски.
— Предположим, что ваша социалистическая пролетарская революция кончается, а я любим…
Среди облаков вспыхивает толстая немецкая сигара.
— …трагический конец!… а я?… я купаюсь в своем счастье, плаваю по брюхо, фыркаю в розовой водичке и пускаю пузырики всеми местами".

Это надо читать и наслаждаться.
Очень-очень рекомендую
Скрыть

Азольский - писатель очень на любителя.
Мой друг (человек умный, интеллигентный и искушенный в филологии)восхищается его владением словом и умением в одно предложение вместить целый мир, причем мир настоящий, живой, наполненный экзистенциальными вопросами и удивительно точный в деталях. Т.е он любит его во вневременном континиуме, чистой платонической любовью. Собственно, чтобы понять, откуда такая любовь, и была куплена книжка в любимом Лабиринте.
Теперь, по прочтении могу сказать, что мое отношение к Азольскому куда менее нежно. Возможно если рассматривать исключительно его литературный талант, автор окажется достоин внимания, но мне до сих пор не удается воспринимать этот дар в отрыве от смыслов написанного. А смыслы, увы, оставляют желать.
Прежде всего, как оказалось г-н Азольский живет в плену навязанных стереотипов о "ужасном СССР". Отсюда проистекает мрачность его прозы и неприятное чувство, что она сильно морально устарела. Я имею в виду, что если в момент развала СССР такого рода издания (открывающие глаза на грязноватые явления окружающей жизни, не важно, реальные или придуманные), пользовались некоторой популярностью, то сейчас они кажутся надуманными, скучными и бессмысленными.
Это несмотря на действительно неплохой язык и легкость чтения.

Рекомендовать для прочтения эту книгу трудно. Но, как известно, все люди разные. Еще раз повторю, мой друг считает Азольского гениальным писателем, и вполне может быть, что и для вас он станет таковым. Скрыть

Книга полна иронии. Не насмешки, не ехидства, а именно иронии. Если сравнивать с картиной, то я бы сказала, что ирония тут выступает в качестве грунтовки. Сарамаго начинает свое евангелие с описания классического сюжета – распятый Христос, и плачущие женщины у его ног. Мы смотрим на картину и погружаемся в далекое прошлое. Такой симпатичный прием, который часто встречался в детских сказках, но совсем исчез из взрослых книжек.
Все, что попадалось мне до этого на тему евангелий (имеются в виду не канонические варианты, и не статьи на тему «где ошибся Лука», а художественные книжки), с какого-то момента, а чаще сразу, скатывалось на уровень, где все основные персонажи Нового Завета – Иисус, Мария, Иосиф и т.д., превращались в картонные фигурки с одним и тем же постоянным выражением лица. У Сарамаго они похожи на настоящих людей. И может быть впервые в жизни, я поверила в то, что они существовали на самом деле. Они живут в нормальном мире. Где есть праздники, синагоги, обязательства и необходимость зарабатывать на жизнь. И Бог здесь тоже есть, и даже, если он не всегда присутствует лично, в его наличии не приходится сомневаться. Они не святые. Они люди. У них есть желания, страхи, переживания. И это не какие-то особо высокодуховные эмоции, а самые обычные, которые и любому другому плотнику и любой другой женщине свойственны. Скажем так, в первый раз Иосиф и Мария не показались мне только рамкой для.
Например, Иосиф оказывается в ситуации, когда случайным образом узнает о предстоящем (завтрашнем) убиении младенцев до 2-х лет. Как хороший отец, он бросает все, и мчится в свою пещеру, дабы спасти сына. Он прав – вроде бы да, но… Но оказывается, что у него было время предупредить других людей. А он не предупредил. И даже не подумал об этом. И теперь каждую ночь ему снится жуткий сон, в котором он снова и снова приходит убить СВОЕГО сына. И Иосиф просыпается с криком. Бог предупредил Иосифа о готовящемся убийстве, и тем самым сохранил жизнь Иисуса. Но ведь он также легко мог спасти и остальных младенцев. История говорит, что не спас. А значит – не хотел, и виноват в их смерти (впрочем, как и в жизни, с другой стороны). Но ответственность за убийство чувствует на себе Иосиф. Справедливо ли?
Подобных ситуаций в книге достаточно. Где кончается промысел Божий и начинается человеческая ошибка? И может ли ошибаться Бог? И может ли человек судить такие ошибки? И что такое чудо? И как быть с разными богами? И хотел ли Иисус считать себя сыном Божьим? И если человек подобен Богу, то верно ли обратное?
Сарамаго не отвечает на вопросы, и не придумывает новых. Все придумано до него. Он лишь попытался сделать икону реальностью и шагнуть внутрь. И я думаю, у него получилось. В любом случае, написать книгу, которая впитывает тебя, при том, что заранее известен не только конец, но и сюжет в целом, непросто.
Хотя, я, пожалуй, не совсем права в том, что Сарамаго не придумал ничего нового. Может, он и не был первым, но я впервые прочитала это у него. Мысль о том, что Иисус не хотел судьбы, предназначенной ему Богом. И так и не принял этого до конца. У Сарамаго он хотел быть собой, Сыном Человеческим, а не Сыном Божьим, не проводником чужой (пусть даже и Божественной) воли. И оказался в итоге единственным человеком в мире (если принимать тезис о том, что любой человек прежде всего обладает свободой воли, данной ему Богом), этой самой свободы лишенным. Что бы он не делал, его будущее было предопределено.
Меня несколько смутила сцена беседы Иисуса с Богом. Мне показалось, что она несколько упрощает книгу в целом, хотя и расставляет некоторые точки над i.

Что мне не понравилось, так это как прописаны диалоги. Я не знаю, была ли это задумка автора или же трюк издательства, но вряд ли овчина стоила выделки. Каждый раз читатель сам решает, кому и какие слова принадлежат, т.к. все диалоги прописаны в строчку. Непривычно, и неудобно для чтения. Например,

«Бог снова помолчал, давая возможность оценить свое вступление, и продолжал: Вот уж четыре тысячи четыре года, как я стал богом иудеев, а народ этот по природе своей сложный, вздорный, беспокойный, но мы с ним достигли некоего равновесия в наших отношениях, поскольку он принимает меня и будет принимать, насколько способен я провидеть будущее, всерьез. Стало быть, ты доволен? — спросил Иисус. Как сказать: и доволен и нет, а вернее, был бы доволен, если бы не это свойство неуемной моей души, твердящей мне ежедневно: Да уж, отлично ты устроился, после четырех тысячелетий забот и трудов, которые не вознаградить никакими, даже самыми щедрыми и разнообразными жертвами, оставшись богом крошечного народца, живущего в уголке мира, сотворенного тобой со всем, что есть в нем и на нем, — и скажи ка ты мне, сын мой, могу ли я быть доволен, постоянно имея перед глазами это мучительное противоречие? Не знаю, отвечал Иисус, я мир не сотворял, оценить не могу. Оценить не можешь, а помочь — вполне. В чем и чем? Помочь мне распространить и расширить мое влияние, помочь мне стать богом многих и многих иных. Не понимаю. Если ты справишься с той ролью, что отведена тебе по моему замыслу, я совершенно уверен, что лет через пятьсот шестьсот я, одолев с твоей помощью множество препятствий, стану богом не только иудеев, но и тех, кого назовут на греческий манер католиками. А что же это за роль? Роль мученика, сын мой, роль жертвы, ибо ничем лучше нельзя возжечь пламень веры и распространить верование».

В общем, это еще одна книга на тему отношений человека и Бога, которая наверняка будет воспринята христианами, как произведение еретическое, но, тем не менее, пищу для размышлений она предоставляет богатую. Для тех, кому интересно иногда задуматься о вечном.
Скрыть

Листала ее вчера. Совершенно изумительная книжка, изданная немного в ретро стиле с симпатичными иллюстрациями. Чем-то напоминает замечательные книжки Перельмана, но попроще, для детей помладше и с очень наглядными картинками. Каждая страничка содержит небольшой опыт, который малышу легко проделать самому или с помощью родителей.
Очень ценное качество - отсутствие сюсюканья. Текст написан так, словно с ребенком ведется серьезный разговор, как с настоящим исследователем, и это не только подкупает, но и вселяет уверенность, что ему по плечу настоящие взрослые размышления о природе вещей.
Отличный подарок!
Скрыть