Книга, не прочитав которую, кажется, упустишь что-то очень важное в жизни, что-то краеугольное, что-то такое, что делает человека человеком... Одна из самых пронзительных повестей о войне... И это прекрасная идея - издать книгу именно в таком, почти карманном формате - чтобы держать ее рядом, всегда под рукой, перечитывать, обдумывать, но главное - НИКОГДА НЕ ЗАБЫВАТЬ тех событий, которые в ней описываются.
В книге необычные иллюстрации. Немного схематичные, но в них чувствуется какой-то надлом, прямо как у Достоевского. Это подчеркивается и густым темным цветом, и резкими ломаными линиями, но особенно - этими взметнувшимися вверх руками. Очень тяжелое производят они впечатление. Война. Смерть. Конец пути...
"— Скажешь нашим… — тихо сказал неизвестный. — Скажешь нашим, когда они вернутся, что я спрятал. … — Он вдруг замолчал. — Нет, ты скажешь им, что крепости я не сдал. Пусть ищут. Пусть как следует ищут во всех казематах. Крепость не пала. Крепость не пала: она просто истекла кровью. Я — последняя ее капля… какое сегодня число?
— Двенадцатое апреля.
— Двадцать лет. — Неизвестный усмехнулся. — А я просчитался на целых семь дней…
— Какие двадцать лет?
Неизвестный не ответил, и весь путь наверх они проделали молча. С трудом поднялись по осыпи, вылезли из дыры, и здесь неизвестный отпустил плечо Свицкого, выпрямился и скрестил руки на груди. Скрипач поспешно отступил в сторону, оглянулся и впервые увидел, кого он вывел из глухого каземата.
У входа в подвал стоял невероятно худой, уже не имевший возраста человек. Он был без шапки, длинные седые волосы касались плеч. Кирпичная пыль въелась в перетянутый ремнем ватник, сквозь дыры на брюках виднелись голые, распухшие, покрытые давно засохшей кровью колени. Из разбитых, с отвалившимися головками сапог торчали чудовищно раздутые черные отмороженные пальцы. Он стоял, строго выпрямившись, высоко вскинув голову, и, не отрываясь, смотрел на солнце ослепшими глазами. И из этих немигающих пристальных глаз неудержимо текли слезы.
И все молчали. Молчали солдаты и офицеры, молчал генерал. Молчали бросившие работу женщины вдалеке, и охрана их тоже молчала, и все смотрели сейчас на эту фигуру, строгую и неподвижную, как памятник. Потом генерал что-то негромко сказал.
— Назовите ваше звание и фамилию, — перевел Свицкий.
— Я — русский солдат.
Голос позвучал хрипло и громко, куда громче, чем требовалось: этот человек долго прожил в молчании и уже плохо управлял своим голосом. Свицкий перевел ответ, и генерал снова что-то спросил.
— Господин генерал настоятельно просит вас сообщить свое звание и фамилию…
Голос Свицкого задрожал, сорвался на всхлип, и он заплакал и плакал, уже не переставая, дрожащими руками размазывая слезы по впалым щекам.
Неизвестный вдруг медленно повернул голову, и в генерала уперся его немигающий взгляд. И густая борода чуть дрогнула в странной торжествующей насмешке:
— Что, генерал, теперь вы знаете, сколько шагов в русской версте?
Это были последние его слова. Свицкий переводил еще какие-то генеральские вопросы, но неизвестный молчал, по-прежнему глядя на солнце, которого не видел.
Подъехала санитарная машина, из нее поспешно выскочили врач и два санитара с носилками. Генерал кивнул, врач и санитары бросились к неизвестному. Санитары раскинули носилки, а врач что-то сказал, но неизвестный молча отстранил его и пошел к машине.
Он шел строго и прямо, ничего не видя, но точно ориентируясь по звуку работавшего мотора. И все стояли на своих местах, и он шел один, с трудом переставляя распухшие, обмороженные ноги.
И вдруг немецкий лейтенант звонко и напряженно, как на параде, выкрикнул команду, и солдаты, щелкнув каблуками, четко вскинули оружие «на караул». И немецкий генерал, чуть помедлив, поднес руку к фуражке.
А он, качаясь, медленно шел сквозь строй врагов, отдававших ему сейчас высшие воинские почести. Но он не видел этих почестей, а если бы и видел, ему было бы уже все равно. Он был выше всех мыслимых почестей, выше славы, выше жизни и выше смерти.
Страшно, в голос, как по покойнику, закричали, завыли бабы. Одна за другой они падали на колени в холодную апрельскую грязь. Рыдая, протягивали руки и кланялись до земли ему, последнему защитнику так и не покорившейся крепости.
А он брел к работающему мотору, спотыкаясь и оступаясь, медленно передвигая ноги. Подогнулась и оторвалась подошва сапога, и за босой ногой тянулся теперь легкий кровавый след. Но он шел и шел, шел гордо и упрямо, как жил, и упал только тогда, когда дошел.
Возле машины.
Он упал на спину, навзничь, широко раскинув руки, подставив солнцу невидящие, широко открытые глаза. Упал свободным и после жизни, смертию смерть поправ". Скрыть

Как и книжка про Дикий Запад "Осторожно, пираты!" - это не столько описание каких-то конкретных исторических эпизодов, сколько воссоздание атмосферы времени, места, явления.
Давно уже заметила, что всегда читаю эти книжки дважды, как бы на двух уровнях восприятия: вербальном и визуальном. И оба этих уровня существуют параллельно, при желании даже не пересекаясь. Оказалось, что и ребенок читает в точности так же. Как он сам недавно признался, сначала долго листает и только разглядывает во всех подробностях картинки, а потом отдельно читает текст и только текст. Получается как будто две разных книги в одной: в иллюстрациях - своя история, в тексте - своя, и даже при желании можно представить, что речь идет о людях, а вовсе не о козликах, кошках, собаках и т.д.
"Осторожно, пираты!" - необыкновенно атмосферная книга. Это не одна сквозная новелла, а скорее сборник небольших самостоятельных зарисовок нравов пиратов. Вот, например, рассказ о корсаре Бартоломью Сухаринге:
"- На помощь! Пираты! - закричал с марсовой площадки впередсмотрящий испанской королевской шхуны. - Золото короля в опасности!
- Да если бы золото, - пробурчал капитан. - На нас идет корабль корсара Сухаринга. Готовьтесь к отчаянной схватке!
Бартоломью Сухаринг - гроза всего Карибского моря, - оправдывая свое имя, захватывал исключительно сухари: морские сухари-галеты, ванильные сухарики, гренки - все, что только сможет найти. Золото его не интересовало. И он не отступал до тех пор, пока самая распоследняя галета на корабле не окажется в его лапах.
Так произошло и на этот раз. Пушки гремели, мушкеты палили, кортики звенели, но капитан Кукельман был бессилен перед шайкой разбойников.
- Две тысячи отменных сухарей для королевского банкета! Обжаренных в кокосовом масле! - сокрушался капитан, когда бой кончился и разбойники убрались к себе на корабль.
- Когда-то тебя уже изловят, негодяй!
Через неделю Бартоломью Сухаринг напал на флагманский корабль адмирала Неля и обчистил все трюмы с сухарями.
Следующей жертвой Сухаринга стал сухарный завод в городе Тортю.
- Это уж слишком! - причитал губернатор острова Гаити. - Двухлетний запас сухарей! Пока Сухаринг ходит под парусом, все сухарики побережья в опасности! Так больше продолжаться не может. Надо его поймать!
Со всех Карибских островов собрали совет и вместе с губернатором решили заманить Сухаринга в ловушку.
Вскоре все рыбацкие деревеньки облетела весть: на площади города Сент-Огастин выставлен на всеобщее обозрения самый большой в мире сухарь.
Долго ждать не пришлось. Под покровом ночи Сухаринг с помощниками прокрались к сухарю.
- Лапы вверх, Сухаринг! Ты попался!
Разбойник предстал перед судом.
- Капитан Бартоломью Сухаринг, - объявил губернатор. - Пять лет ты будешь сидеть в тюрьме на сухарях и воде!
"Вода и сухари! - подумал разбойник. - Замечательное наказание!" Скрыть

Не имеет значения, католик ты или лютеранин, православный или мусульманин, - эта книга не об оттенках веры и не о нюансах религиозных учений. Часто, творя добро, мы сетуем потом на людскую неблагодарность, чувствуем себя обиженными, взываем к справедливости. В конечно счете это книга о преодолении человеческой гордыни, о смирении, о продолжении своего пути во что бы то ни стало.
Использован достаточно интересный формат повествования: мы как будто имеем дело сразу с двумя собеседниками - с самим автором и девушкой-послушницей, последовательницей матери Терезы. Текст от лица автора обычный, черного цвета, а от лица послушницы - коричневый (у меня в солнечном свете - золотой). Девушка играет роль своеобразного посредника, мостика между нами и матерью Терезой, приближая ее к нам. Идея интересная, но при практическом воплощении вносит элемент хаотичности в повествование: комментарии послушницы не всегда органично вписываются в повествование, искусственно разрывают его.
А еще у меня проскочила мыслишка, что девушка определенно сотворила себе кумира: "Да, эта женщина походила на Деву Марию, которая любила всех на земле и взвалила на Свои плечи их тяготы и мучения. Я наблюдала за ней и видела подле нее несчастных, страдающих от голода, нищеты и болезней. Но даже с этими морщинами, проступившими на руках венами и в выцветшей одежде Мать светилась. И тогда я решила последовать за ней". Вот это уподобление пусть и святого, но все же земного существа матери Бога меня, честно говоря, тоже смутило.
Еще по поводу одного места у нас разгорелся нешуточный спор: "Мать любила Агнес, именно она предложила дочери стать монахиней, чтобы нести свет мира людям. Мама сказала, чтобы девочка не беспокоилась о семье. Не каждая сможет самоотверженно любить Бога, чувствовать, что церковь - это дом, а все люди - родные. После такого благословения девушка покинула отчий, мирской дом".
Одним словом, книга подталкивает к очень серьезным размышлениям - о смысле жизни, о Боге, о добре и зле...
Уже в который раз наблюдаю хорошую, добротную работу переводчика (И. Видревич), я бы сказала, что текст по максимуму "русифицирован": "Жестокая колониальная политика, проводимая британским правительством, тяжким бременем ложилась на плечи простого народа", "руководство ордена" и прочие подобные выражения. Как будто ее вовсе и не китайский автор писал, и с английского не переводили... :)
Книга великолепно проиллюстрирована. Вот не являюсь поклонником Роберта Ингпена, но не могу не восхищаться его работами! С одной стороны, возникает ощущение, что ты смотришь документальное кино, как будто эти люди - вот они, совсем рядом, смотрят на тебя, глаза в глаза. С другой стороны, все это так превосходно выписано, так художественно, что даже страдание у него красиво. Фото прилагаю. Скрыть

Всегда мечтала о "Божественной комедии" с иллюстрациями Доре, но Пиков тоже неожиданно понравился, его гравюры очень стильно и органично смотрятся в этом издании. Жаль только, что их мало. А вот чего в книге много - это справочного материала! Например, в "Рае" комментарии занимают почти половину книги - с 209 по 349 страницу. В "Аде" более 50 страниц - это предисловие Михаила Леонидовича Лозинского: "Данте создал книгу о Вселенной. Но в такой же мере это - книга о нем самом. Среди мировых памятников поэзии вряд ли есть другой, в котором так резко отпечатлелся бы образ его творца. Недаром первые читатели "Божественной Комедии" называли ее просто "II Dante" - "Дант".
Мы часто сетуем на то, что издатели пренебрегают предваряющим книгу словом, но здесь даже самым отъявленным скептикам нечего сказать в упрек.
Начала читать - с "Ада", разумеется. Как будто про мое поколение эти знаменитые строчки, которыми начинается произведение:

"Земную жизнь пройдя до половины,
Я очутился в сумрачном лесу,
Утратив правый путь во тьме долины".

Как говорит мой друг: "Книга хороша, только читать страшно". Стремясь получить ответы на свои вопросы, иногда доходишь до такой черты, когда понимаешь, что знание действительно только умножает скорбь... Скрыть