Этот роман - как отдельные новеллы, иногда переплетённые между собой намёками, взглядом, улыбкой, героями и ...детским волшебством. Порой проскальзывает общий страх перед неведомым, перед сгущающейся тьмой извилистого оврага, где притаился страшный невидимый Душегуб. Но ощущения очень летние, добрые, глубокие. Это красивые сказочно-будничные истории (как и всегда у Брэдбери) про детство, про ЛЕТО, про лимонное мороженное с ванилью, про нестареющую крепкую ЛЮБОВЬ, и про всё то, что порой нам кажется навсегда потерянным и наглухо запертым в ящик комода, ключ от которого канул в глубокой реке. Такими мы видим летние длинные дни, прохладные ночи под далёкими звёздами, безмятежно сливаемся с уходящим на покой миром и свято верим в то, что изобрести свою собственную Машину Счастья всё же возможно. Только так вновь удаётся пережить настроение заново, воскресить позабытые воспоминания, стать чище и посмотреть иным взглядом на МИР.

-------------------

" Июньские зори, июльские полдни, августовские вечера — все прошло, кончилось, ушло навсегда и осталось только в памяти. Теперь впереди долгая осень, белая зима, прохладная зеленеющая весна, и за это время нужно обдумать минувшее лето и подвести итог. А если он что-нибудь забудет — что ж, в погребе стоит вино из одуванчиков, на каждой бутылке выведено число, и в них — все дни лета, все до единого. Можно почаще спускаться в погреб и глядеть прямо на солнце, пока не заболят глаза, а тогда он их закроет и всмотрится в жгучие пятна, мимолетные шрамы от виденного, которые все еще будут плясать внутри теплых век, и станет расставлять по местам каждое отражение и каждый огонек, пока не вспомнит все, до конца…

С этими мыслями он уснул.

И этим сном окончилось лето тысяча девятьсот двадцать восьмого года. © " Скрыть

"Шел по небу человек".
Феномен Введенского - это когда между слов дрожат кусты, летают цветы и кружатся слоны в небе под вечную беседу часов. И не надо никаких дорог. Просто вместо угнетающего терпения нужен свежий взгляд, остаётся лишь глубже дышать.
И вот появляется революционное литературное новаторство, возникшее в результате дружеского общения между Даниилом Хармсом и Александром Введенским. Товарищество "чинарей", так они себя называли. Союз рафинированного интеллигента и добросердечного миролюбивого дружка выплескивает их общие будни на театральные подмостки, где разыгрывается повседневное шутовское представление. Введенский - светский Гость на коне, провозглашает себя пародийным "авторитетом бессмыслицы". Друзья вместе нюхали эфир и относились к своей беспрерывной игре с нарочитой серьёзностью. Вот так родилось вольное Объединение Реального Искусства - ОБЭРИУты.

Издательство ОГИ вновь радует читателей очередным "неформатом". Перед нами замечательное издание, с наиболее полной биографией поэта, насыщенное множеством редких фотографий и кучей интересных фактов. Поэзия Введенского - это действительно бурчание желудка во время объяснения в любви. Нервическая бесполезность сидения на одном месте, когда всё движется, ВСЁ течет, не спрашивая твоего согласия, выплёскивается в неподражаемой экспрессии. Безостановочный бег жизни под собственную молитву:

Человек ровесник миру
в то же время с ним рожден.
ходит с палкой по Памиру
удручен и поражен.
...
Наконец-то я родился
Наконец-то я в миру
Наконец я удавился
Наконец-то я умру. Скрыть

Les Fleurs du mal... ©
Эта книга прекрасное сочетание похожего исследования бодлеровской биографии у Анри Труайа. Только там было больше откровенных подробностей в плане бытовых и интимных моментов. Жан Батист Баронян наоборот опирается на документальное описание психологических портретов и общую обстановку, связанную с особенностями времени и личного окружения поэта. В предисловии ёмкая, изящная статья Вадима Эрихмана всего-то в нескольких штрихах создает яркий образ "любовника смерти". Книги совершенно разные по взглядам и изложению, но прекрасно дополняют друг друга - и их единый литературный пазл сложился.

Вместе с автором мы деликатно следуем по вымощенным мглой ступеням судьбы поэта от самого рождения до последнего вздоха. Это запутанный лабиринт чувств. Недостижимый облик матери. Он преследует Бодлера с детства. Нехватка материнской ласки и тепла выливаются в неудовлетворенность и разочарование, ибо его обожаемую Каролину всегда заслоняли другие мужчины - сначала отец, а после ненавистный отчим, Жак Опик. Узнаем интересные подробности из богемного круга друзей юности поэта. Их смешную привычку коверкать речь, заканчивая все слова на "дар". Отсюда Феликс Турнашон, будущий фотограф, запечатленный на карикатуре Домье, получил окончательное прозвище Надар. Наблюдаем, как год за годом огромный снежный ком горечи Бодлера перерастает в гигантские комплексы, разбавленные сифилисом, наркотиками, абсентом, безденежьем, долгами и поиском абсолютной свободы в злачных заведениях Парижа. Пировать и бродяжничать, создавать собственный "искусственный рай".

Женщины? Клубок змей. ©
Если Труайа пытается подсчитать все увлечения поэта, вплоть до мелких интрижек, то Баронян выделяет основные вехи "грехопадения". Это еврейка-проститутка Сара Косенькая с улицы Сент-Антуан, предположительно наградившая девятнадцатилетнего поэта сифилисом. Актриса-мулатка Жанна Дюваль - "танцующая змея", а попросту - спившаяся пиявка, присосавшаяся к нему до конца жизни. Ослепительная "президентша", содержанка г-жа Сабатье, привлекающая своей недоступностью. И конечно же, мать, Каролина Опик, незаживающий "эдипов комплекс" поэта.

Хочу сказать, что для меня Бодлер - это вечная полночь, приглушенный свет, занавешенные окна в декорациях безлюдных парижских улиц. Ядовитая усмешка печальных и умных глаз. И огромное обнаженное сердце.

Остынь, моя Печаль, сдержи больной порыв.
Ты Вечера ждала. Он сходит понемногу
И, тенью тихою столицу осенив,
Одним дарует мир, другим несет тревогу.

В тот миг, когда толпа развратная идет
Вкушать раскаянье под плетью Наслажденья,
Пускай, моя Печаль, рука твоя ведет
Меня в задумчивый приют уединенья,

Подальше от людей. С померкших облаков
Я вижу образы утраченных годов,
Всплывает над рекой богиня Сожаленья,

Отравленный Закат под аркою горит,
И темным саваном с Востока уж летит
Безгорестная Ночь, предвестница забвенья. ©

"Задумчивость".
пер. С. Андреевского Скрыть

"Это что за невидаль: "Вечера на хуторе близ Диканьки"? ©
Перед нами ещё одна книга из серии «Переживая заново» в великолепном оформлении ИД Мещерякова. Идея создать подобную серию сама по себе потрясающая. Оригинальная обложка, раскрашенная под мешковину, а иллюстрации художников Дудина и Ткаченко лаконично добавляют собой точные образы персонажей, вырисовывая их именно такими, какими я и представляла.
Гоголевские вечера поистине упоительны и насквозь пронизаны мерцающей таинственностью, сумраком и волшебством. Неповторимая авторская ирония сквозит даже в обычных бытовых зарисовках, а многие персонажи становятся настолько любимыми, что с удовольствием перечитываешь заветные страницы вновь и вновь. Мы окунаемся в мир хуторов малоросского гостеприимства, семейных ужинов, сладких дынь, галушек и пирогов. Чудесные описания природы настолько красивы и образны, что дарят возможность перенести себя в летний дремучий лес, очутиться среди полей в зной и полдень, погреться у зимнего костра, когда парубки и девушки толпою колядуют возле чьей-нибудь хаты.
Моим любимым персонажем всегда был дед. Такой он знатный в «Пропавшей грамоте», когда играет в дурня с чудищами Иродова племени. И как хорош он в «Заколдованном месте», когда выписывает кренделя с чумаками на баштане и плутает с заступом и лопатой в поисках клада по диковинной местности, куда его забросила нечистая сила. Беседа деда с птичьим носом, бараньей головой и медведем просто непередаваема, впрочем, как и последующие сюрреалистические видения: «Ни звезд, ни месяца; вокруг провалы; под ногами круча без дна; над головою свесилась гора и вот-вот, кажись, так и хочет оборваться на него…»
Остальные персонажи не менее колоритны, как и сцены, их сопровождающие. Это чавкающий Пацюк, уплетающий скоромные вареники в сметане, на которого изумленно таращится кузнец Вакула, пытаясь изобразить на лице спокойствие. Внезапно ведьма набирает полный рукав звезд, а черт крадёт с неба месяц. Запоминается закованный в крепкие цепи колдун из «Страшной мести», шатающиеся кресты на могилах и высохшие мертвецы, поднимающие заросшие кости к луне. А какой же бежит холодок по спине, когда крадется страшная черная кошка с горящей шерстью и железными когтями из «Майской ночи». Кипит разноголосицей Сорочинская ярмарка, там смех и чудеса на ней. Гуляют казаки и запорожцы, бушует шумное веселье. В тёмное время суток навязчиво манит к себе Медвежий овраг аккурат накануне Ивана Купалы, где раз в году расцветает папоротник.
Перечитаешь страницы вновь и вновь, призадумаешься – и в самом деле уже мерещится свиное рыло в слуховом окне, а в дверном проёме обязательно мелькнёт зловещая красная свитка … Скрыть