«Беда, коль сапоги начнет тачать пирожник», а биографию писателя будет сочинять восторженный клеврет, стремящийся доказать собственную правоту путем подробного пересказа содержания произведений своего кумира. По счастью (или наоборот), не всех, но значительной части. Да, напичканная автобиографичными (нередко с приставкой псевдо-) коллизиями проза Василия Аксенова к этому, конечно, располагает, но про чувство меры Дмитрию Петрову забывать было не след. В итоге же, написанная им биография больше смахивает на адаптированную автобиографию «совкового» супермена, который в огне жарких объятий Степаниды Властьевны упрямо не горит и в половодье чувств, захлестнувших литератора-эмигранта, не тонет.

Неудивительно поэтому, что ни о каком мало-мальски адекватном критическом разборе творчества писателя говорить не приходится. Судите сами: «Аксенов сделал то, чего не бывает. Вернулся. Причем не только в Россию, <…> но и в литературу. С триумфом! <…> называть Аксенова чемпионом литературы – значит рисковать. А как иначе? И остается просто сказать: для меня он – чемпион. И я один. А если вы не согласны, то по праву». Проще говоря: я так считаю, а кому не нравится – пожалуйте в сад и слушайте там.

Простите, г-н Петров, «Москва Ква-Ква» (по меткому определению Виктора Топорова, «старческий маразм, кое-как замаскированный под политический гротеск») - это триумф? Смердящая протухшим мылом «Московская сага» - это триумф? Или, быть может, отвергнутый зажравшимися американскими издателями magnum opus «Кесарево свечение» - в самом деле «роман тысячелетия»? Для Петрова это, по его собственным словам, не вопрос: Вася – чемпион! И точка. Оле, оле-оле-оле…

Вообще, Дмитрий Петров, как легко догадаться, не литературовед (ну, если только в собственных фантазиях), не критик, а, как это сейчас модно говорить, «политтехнолог». Только протекция Дмитрия Быкова, благоразумно отказавшегося от чести продолжить топтать биографическую стезю, помогла ему получить заказ на книгу об Аксенове для серии «ЖЗЛ». Впрочем, даже для политтехнолога г-н Петров продемонстрировал нечто удивительное. Сравним два схожих фрагмента:

«…все равно три дня в августе девяносто первого останутся самыми славными днями в российском тысячелетии, как чудо сродни Явлению Богородицы» – так написано у Аксенова в «Новом сладостном стиле»

«…всё равно три дня в августе 93-го останутся самыми славными днями в российском тысячелетии, как чудо сродни Явлению Богородицы» – так цитирует данный отрывок Дмитрий Петров.

Это в чьем же облике явилась Богородица? Руцкого? А какая разница между «славными днями» 91-го и 93-го (пусть и не августовскими) объяснять зарапортовавшемуся «политтехнологу» Петрову, думается, не нужно. Что же это тогда, классическая оговорка по Фрейду, беспринципность вкупе с невежеством или «ностальгия по настоящему»? Скрыть

Прочитать эту книгу стоит, чтобы навсегда распрощаться с мифическим образом сердобольного дедушки Маклая (впрочем, на момент первого пришествия в Новую Гвинею «дедушке» стукнуло всего 25 лет), самоотверженно вызволяющего несчастных папуасов из готовой вот-вот обрушиться на них пучины цивилизации. Знаменитый борец с колониализмом на поверку оказался редкостным мизантропом, свидетельством чему являются его собственные дневниковые записи. Вообще, название «Дневник мизантропа» очень подошло бы для описания первого путешествия на берег Маклая.

8 февраля 1872 года
Я так доволен в своем одиночестве! Встреча с людьми для меня хоть не тягость, но они для меня почти что лишние; даже общество (если это можно назвать обществом) Ульсона мне часто кажется назойливым <…> Мне кажется, что, если бы не болезнь, я здесь не прочь был бы остаться навсегда, т.е. не возвращаться никогда в Европу.

2 марта 1872 года
Я часто в своих путешествиях желал и желаю быть единственно зрителем, наблюдателем, а не участником происходящего.

2 июня 1872 года
Был рад просидеть весь день дома и не видеть и не слышать с утра до вечера людей около себя.

10 октября 1872 года
Его [Ульсона] вздохи, жалобы, монологи так надоели мне, прерывая мои занятия, что я раз объявил ему: деревьев кругом много, море в двух шагах; если он действительно так тоскует и находит жизнь здесь такой ужасной, то пусть повесится или бросится в море, и что, зная причину, по которой он это делает, я не подумаю ему помешать.

Вторая часть новогвинейской эпопеи открывает еще одну небезынтересную черту характера Миклухо-Маклая – фатализм. Именно в нем, а отнюдь не в тончайшем психологическом чутье, коренится поразительное хладнокровие «тамо русс» в конфликтных ситуациях с местным населением. Хорошо это или плохо в данном случае не так уж и важно, но везению и выдержке «лучшего друга папуасов» нельзя не позавидовать. Скрыть

Полноценной биографией Ивана IV данный труд, конечно же, не является (вряд ли такое было бы вообще возможно, учитывая острый дефицит документов той эпохи), но ценности своей от этого отнюдь не теряет. Скорее напротив, сосредоточившись на глубоком анализе деяний царя Московии в качестве государственного мужа и центральной общественно-политической фигуры своего времени и не отвлекаясь на досужие вымыслы о психо-физиологических причинах неординарного поведения Ивана Васильевича и подробности его семейной жизни, автор формирует в нашем представлении наиболее адекватный реальности образ русского правителя, лишенный позднейших конъюнктурных наслоений. Адресованная серьезному и вдумчивому читателю, способному к самостоятельному осмыслению прочитанного, эта книга не стремится ошеломить громкими сенсациями или парадоксальными оценкам, ломающими многовековую систему представлений об Иване Грозном, но вместе с тем чутко реагирует на современные тенденции в исторической науке. И хотя в конце автор делает несколько неожиданный (но вполне закономерный) вывод, что на вопрос об историческом значении деятельности Ивана IV окончательного ответа он дать не может, не подлежит сомнению: Борис Николаевич Флоря проделал не бесполезную, а во всех смыслах замечательную работу.

Особый интерес представляет критический взгляд на литературное наследие Ивана IV, благодаря которому русский царь предстает пред нами не только высокообразованным и чрезвычайно эрудированным человеком, но и талантливым писателем-новатором, наряду с каноническими смело использующим в своем творчестве приемы, абсолютно не характерные для своего времени. Попытка проследить динамику развития определенных личностных черт Ивана Грозного путем анализа созданных им литературных памятников также заслуживает внимания. Скрыть

Писательское кредо г-на Шлакенберга можно сформулировать следующим образом: «Если вы еще не достирали свое грязное белье, тогда мы идем к вам, чтобы помочь вывесить его на всеобщее обозрение». При этом отсутствие грязного белья проблемой не является, ибо все зависит от того, под каким углом на предмет посмотреть – ночью и кристально белоснежный саван покажется пыльным мешком, которым так приятно огреть какого-нибудь ненавистного еще со школьных времен литературного классика и под бодрое улюлюканье сбросить его с парохода современности.

Автор «Тайной жизни великих писателей» на всех и вся смотрит исключительно «искоса, низко голову наклоня». Его излюбленное и, вероятно, самое популярное в книге словосочетание – «по слухам», безапелляционности многих его суждений позавидовал бы любой самовлюбленный нарцисс, а эпатаж, зачастую граничащий со скабрёзностью, и неприкрытый вуайеризм выдает в нем лакомый кусочек для профессионального психоаналитика. Закономерный итог: замах на доллар, а удар на полцента. Даже комиксом данное творение на назовешь – картинок маловато.

А вот тому, что у г-на Шлакенберга кишка оказалась тонка в отношении представителей русской словесности (за весь великий и могучий в гордом одиночестве пришлось отдуваться Льву Николаевичу), лично я могу только порадоваться. Впрочем, радость эта будет, конечно же, недолгой. То, до чего не дотянулись похотливые американские лапки, по предложенному образцу, рано или поздно непременно окучит «отечественный производитель». Скрыть

Создавая образ главного героя «Лягушек» горе-драматурга Ковригина, Владимир Орлов на симпатии к своему персонажу не скупился, попутно наделяя его собственными чертами характера, взглядами и привычками. Правда, для этого доброго молодца пришлось порядком омолодить, чтобы рассказы о его питейных эскападах и эротических похождениях с актрисами, курьершами, шахматистками-китаянками и прочими представительницами слабого на передок пола не приобрели оттенка извращения в устах умудренного лысиной 75-летнего старца (кстати, поздравляю, Владимир Викторович, с прошедшим юбилеем!). Вышло, надо признать, несколько коряво, ибо порой достопочтенный Сан Дреич проявляет подозрительную осведомленность о событиях и явлениях, полноценным участником которых едва ли мог быть в силу своего возраста, и демонстрирует редкое для 34-летнего джентльмена стариковское занудство. Да и на покорителя женских сердец он похож не больше, чем заржавленный ручной тормоз.

Особый случай представляют идиллические взаимоотношения Ковригина и человека-скрепки из «механического устройства»: «Ковригина компьютерный человечек радовал. Того не раздражало действо, записываемое Ковригиным, и слова Ковригина, то есть он не выражал свои недоумения зелёными линиями подчёркиваний и ни разу не высказал неудовольствий линиями красными, напротив, он будто бы требовал: «А дальше… а дальше…» и это Ковригина подстёгивало».

Не знаю, как Ковригина, но самого Владимира Орлова человек-скрепка бессовестно подвел. Или же писатель, а заодно и проводивший вычитку корректор, просто позабыли включить в своих текстовых редакторах опцию «автоматическая проверка орфографии». Иначе не объяснить такие сомнительные для профессора Литературного института перлы, как «махеровая кофта», «кошеварить», «кур в ощуп», «харахориться», «Халкин-Гол», «мизим» (который, как известно даже младенцам «для желудка незаменим»), не говоря уже о «баллонах из кожи слепых кишок», главном претенденте на титул «плюшевое изречение дня».

Что же до самого романа, то ничего принципиально нового автор своим «Лягушками» миру не явил. Все та же долгоиграющая, приторно-сладкая, осовремененная гофманиада, намертво застревающая в зубах как залежалая ириска. Ошибкой было бы считать, что со времен «Альтиста Данилова» многоуважаемый Владимир Викторович стал писать хуже, просто манера его письма и кочующие из книги в книгу сюжетные коллизии приелись даже самым пылким поклонникам, от которых вместо ожидаемого и радостного возгласа «Чтоб и вам хотелось!» все чаще слышится недовольное бурчание: «Пошел в баню!» Скрыть