Беря в руки очередную книгу об Олеге Дале, чаще всего приходится сталкиваться с кочующими из одного издания в другое воспоминаниями деятелей театрального и кинематографического искусства в литературной записи Натальи Галаджевой и Александра Иванова. Последний, к слову, является составителем и данной книги «Неизвестный Олег Даль. Между жизнью и смертью». Таким образом, «неизвестность» весьма условна, ибо примерно две трети сборника составляют материалы, публиковавшиеся ранее, правда, с купюрами и под другими заглавиями (для примера можно привести книгу «Олег Даль. Воспоминания. Стихотворения. Письма», выпущенную издательством «Эксмо» в 2001 году). При этом составитель принципиально отказался от мемуаров последней жены Даля Елизаветы Апраксиной, сделав акцент на свои беседы с людьми, пересекавшимися с Далем в основном на кинематографической стезе. Кроме того, в издание включены личные впечатления организаторов и участников творческих встреч артиста в Краснодаре и Пензе в 1979 и 1980 годах (раздел «Он сказал, что вернется»), статьи из украинской периодики с откровениями братьев Миргородских о последних часах его жизни, подробная хроника профессиональной жизни Олега Даля, включающая список его работ в театре, кино, на телевидении и даже указатель встреч со зрительской аудиторией. Особо отмечу очерк режиссера Валерия Пендраковского «Уроки Даля», в котором герой повествования предстает в несколько для многих неожиданной ипостаси оригинального и чрезвычайно талантливого театрального педагога.

С момента смерти Олега Даля прошло уже более тридцати лет, однако полноценной биографии актера по-прежнему нет и, вероятнее всего, она уже никогда не будет создана. Время для поиска, встреч и бесед с людьми, которые жили с Далем в одном доме (символично, что небезызвестный дом №111 по Люблинской улице, где жил артист, снесен полтора года назад), играли в одном дворе, учились с ним в одном классе, занимались баскетболом в школьной команде, выступали в концертной бригаде Центрального дома детей железнодорожников, полагаю, безвозвратно упущено. Не сохранилось никаких воспоминаний матери Олега Ивановича, его сестры; нам неизвестно, каким он запомнился двум своим первым супругам, Нине Дорошиной и Татьяне Лавровой. Невероятно, но факт: больше половины жизни артиста – период с рождения (1941) до съемок в первой кинокартине «Мой младший брат» (1962) – тайна за семью печатями. Если мы и знаем Даля, то преимущественно как одаренного артиста, смутно представляя себе, каким человеком он был, не ведая, как и почему он стал именно таким. Можно ли пытаться понять человека, не имея представления о том, как формировались его характер, его мировоззрение, его жизненные принципы?

Даль был для всех загадкой при жизни, еще большей после смерти. «Он был жутко порядочный, слабый, эмоциональный до истеричности, ненадежный, но самоотверженный», - говорят одни. Едва ли не прямо противоположную оценку дают другие. Противоречия в рассказах мемуаристов встречаются буквально на каждом шагу, а разные версии одного и того же жизненного эпизода с трудом можно привести к единому знаменателю. Даль слишком сложен для того, чтобы кому-либо удалось создать простой и понятный его образ. Поэтому сколько бы о нем не писали, Даль все равно был и останется неизвестным. Скрыть

Если круг ваших литературных интересов находится где-то между эпиграммами Валентина Гафта и творчеством неистощимого Игоря Губермана, то книга «В кругу себя», вероятно, вам тоже придется по вкусу. А может быть, и не придется, поскольку чувство юмора индивидуально - suum cuique. То, что у Давида Самойлова с юмором всё в полном порядке, было известно и ранее, достаточно вспомнить поэму «Струфиан» (если кто не читал, с неё и начните), которая по смысловому наполнению, равно как и уровню исполнения, затмит десять Курзюпий. И уж точно не сравнится с экспромтами, написанными левой задней в минуту похмельного раздражения. «Я все же считаю, что попойка лучше, чем перестройка, пиво лучше, чем альтернатива, ясность лучше, чем гласность». Ой-ли? А как же «Счастье ремесла» и «Перевожу стихи, как мертвецов Харон»?

Большинство включенных в сборник сочинений, очевидно, никогда не предназначались для публичного прочтения. Напротив, зачастую они адресованы конкретным людям (не нам!), либо узкому кругу людей (их имена заботливо подскажут нам комментарии Юрия Абызова и Галины Медведевой, а также приведенный в конце книги список «Запечатленные и упомянутые»), в который подавляющее большинство из нас не вхожи. Посему чтение литературы столь интимного пусть и подчеркнуто комического свойства лично для меня сродни вторжению в чужую личную жизнь да еще без разрешения. И если вы все-таки решаетесь на подобный шаг, то делать это нужно с величайшей осторожностью, как, например, сын поэта в своих воспоминаниях «49 дней с родными душами». Иначе рискуете за деревьями не разглядеть леса. Выражаясь словами самого Давида Самойлова, «славы – пеструю заплату – смехом я не заслужил». Скрыть

Главное достоинство этой книги – возможность взглянуть на личность Тургенева не просто чужими глазами, а во всем пестром многообразии его современников, среди которых было немало как истовых поклонников, так и заядлых недоброжелателей. Сибаритствующий эстет, трусливый барчук, жеманный ловелас, тонкий психолог, добродушный увалень, бесстрашный борец, расчетливый актер… Список ипостасей одного из величайших русских писателей можно продолжать еще долго. Проще говоря, прочтя эту книгу, кто каким хочет увидеть Тургенева, тот его таким и увидит.

И все же преувеличивать значимость «Тургенева без глянца» не стоит. Данная книга может служить лишь дополнением к полноценной биографии, но не способна заменить ее. Тем же, кто хочет еще более глубоко проникнуть во внутренний мир Ивана Сергеевича, рекомендую обратиться к его обширной переписке, не уступающей по объему литературным опытам. Скрыть

В одном Михаил Елизаров абсолютно прав: воспринимать его тексты как эссе не просто ошибочно, но глупо. Тогда что же это? На мой взгляд, гипертрофированное остроумие и чудовищная лень.

Голое остроумие, от которого не смешно, но зато сильно болят зубы. Остроумие как самоцель и как один из способов (для Елизарова, замечу, не единственный) эпатировать неискушенную публику, бросая ей провокационные и легко подхватываемые афористичные лозунги: «Три поросенка – масоны», «Козленок, который умел считать до десяти – Антихрист», «Буратино – фашист» (даром, что итальянец), «Попугай Кеша – истинное лицо советской интеллигенции». После «гриба Ленина» подобный постмодернизм выглядит, мягко говоря, тривиально, но ведь по телевизору и не такое прокатывает.

Подобные «ненаписанные романы» небезызвестный Гоблин штампует конвейерным способом. Технология нехитрая и доступна практически любому, этакое «караоке по-русски», когда исполнителю (в нашем случае автору) даже не требуется подстрочник – все персонажи не только разговаривают одним и тем же гоблино-елизаровским голосом, но и обладают соответствующим единым мышлением.

Рискну предположить, что у автора, вероятно, кончились деньги, а новый грант проклятые буржуины опять не прислали. При этом очень хотелось жрать, и параллельно возникло желание написать новую книжку, но при этом писать ее было лень. Не просто лень, а невообразимо лень (или некогда, потому что лень). Однако писать надо. Надо, но лень и т.д. Поэтому в ход и пошли легковесные воспоминания о суровых писательских буднях за кордоном, мемуары из не очень далекого детства и глубокая озабоченность общественно-культурной жизнью российской столицы. В сухом остатке получаем более чем компактный сборник «текстов», одинаково достойных пера как лауреата премии «Русский Букер», так и независимого корреспондента «Живого журнала». Скрыть

«Это "поэтическое расследование" подробно анализирует все версии ареста, следствия и казни поэта, восстанавливая подлинные обстоятельства трагедии и разгадывая одну из главных тайн русской литературы XX века», - сообщает аннотация. Но стоит пролистать всего несколько страниц, как точки над «i» оказываются расставлены: «Мы не знаем с документальной исторической достоверностью не только подробности расстрела в Бернгардовке, но и то, был ли собственно сам расстрел как таковой». Упс… А что же тогда анализировать да еще в поэтическом расследовании? Очевидно, одну единственную, нежно лелеемую автором версию, согласно которой смерть поэта Гумилёва - дело рук всемогущего маньяка Агранова, науськанного большевистскими лидерами и грезящего о мифических «лаврах» Дантеса и Мартынова. Так вот, бумажным фунтиком с вишнями по мордасам.

Увы, увлекаясь поэтичностью, Юрий Владимирович Зобнин в исторической части своего расследования периодически ошибается или несет несусветную чушь. Например, знакомя читателей с личностью Я.С. Агранова, автор специально отмечает: особоуполномоченным отдела ВЧК помимо Агранова «были всего три человека – В.Р. Менжинский, А.К. Артузов и К.И. Ландер; в этой “великолепной четверке” Агранов – самый молодой». Ошибочка, поелику Юрий Владимирович почему-то позабыл о Владимире Фельдмане, одногодке Агранова. Так что, кто самый молодой в этой «великолепной пятерке» еще большой вопрос.

Другой пример. Известно, что Гумилёв на допросе признал, что получил от представителей заговорщиков деньги – 200 тысяч рублей – «в личное распоряжение и на конкретные контрреволюционные нужды». При обыске найдены были лишь 16 тысяч и расписка Мариэтты Шагинян в получении от Гумилёва незадолго до его ареста ссуды в 50 тысяч. А где остальные? Неужели благороднейший «котик» Николай Степанович бессовестно прожрал их? Или же действительно употребил «на дело»? Для автора книги это неважно, его более увлекает дискуссия с безгласными оппонентами на тему: а много это или мало? Доказывая, что много, он приводит выдержку из архива Лукницких (кстати, именно под редакцией самого Ю.В. Зобнина эти бесценные материалы в значительном объеме были опубликованы издательством «Наука») с ценами на продукты, закупленные Гумилёвым во время поездки на юг для Дома Искусств. И не приходит дорогому Юрию Владимировичу в голову, что он попросту путает в этих двух случаях царские довоенные рубли с доморощенными совдеповскими. В августе 1921 года один царский рубль равнялся 20 тысячам советских. При этом пуд муки на Кубани стоил 400 тысяч рублей, пуд картофеля – около 100 тысяч. И не надо быть Софьей Ковалевской, чтобы, сопоставив эти данные с цифрами Лукницких, понять, где расчет производился в старых денежных знаках, а где в новых. В результате же получаем три страницы пустейших разглагольствований вместо ответа на сакраментальный вопрос: «Где деньги, Зин»?

Такова и вся книга, высосанная из пальца и не содержащая никаких принципиально новых сведений. Оригинальность концепции Ю.В. Зобнина разве что в ее «поэтичности». Однако это не помешало Юрию Владимировичу год спустя выпустить ту же самую книгу (и вновь в издательстве «Эксмо»), слегка изменив название: «Главная тайна Гумилёва. Приглашение на казнь». Один обсосанный палец – две книги. Это уметь надо! Поэтичность поэтичностью, а кушать всем хочется. Скрыть