Уж чего-чего, а нового из этой книги можно узнать немало, причем вне всякой зависимости от того, сколько раз вы перечитали в детстве Цвейга. Начать хотя бы с того, что автор и издатели готовы в корне поменять устоявшиеся представления на роман как жанр художественной литературы. Следуя их логике, к этой же категории следует отнести и небезызвестный в широких кругах журнал «Караван историй», эпатажные очерки из которого стилистически весьма напоминают творение г-на Грибанова, особенно в эмоциональном плане. Так из под пера автора возникает лорд Дарнлей, второй супруг шотландской королевы Марии, «восемнадцатилетний балбес», «пустоголовый, слабохарактерный, наглый мальчишка», «молодой оболтус». Помянутый не к ночи и жестоко посрамленный Цвейг попросту лопнул бы от зависти!

Впрочем, этому удивляться не след, ведь речь, повторюсь, идет о романе, где, что ни глава, то новое открытие. Я не отношу себя к специалистам в области медиевистики, посему для меня было настоящим откровением существование в Европе XVI века таких монархов, как Елизавета V (на обложке книги почему-то указано, что она Первая) и Карл XI (при том, что несколькими абзацами ранее он был всего лишь Девятым). Достойным компаньоном для них должен стать Пепин Короткий, обязанный, вероятно, своим прозвищем, как и проказница Пеппи, чулкам, а вовсе не латинскому Pippinus.

Меня до глубины души поразил тот факт, что мать знаменитого Генриха Наваррского носила фамилию Альбрехт (но никак не д'Альбре). Более того, сам он в 1562 году, т.е. в возрасте 10 лет, оказывается, был назначен командующим королевскими войсками, которым предстояло подавить силы протестантов. Интересно, что по этому поводу сказали бы коннетабль Франции Монморанси и маршал Сент-Андре, не говоря уж об отце Генриха Антуане Наваррском? Однако последний никогда не заявлял, что «Париж стоит мессы».

Наконец, мой интеллектуальный багаж обогатился знакомством с именами таких прославленных английских драматургов, как Марлоу и Бен Джойнсон (а еще были Пьюшкин и Лермонтофф, но до них у г-на Грибанова не дошли руки), не говоря уж о сэре Хэйли, коего некоторые, в том числе и я, по наивности принимали за Уолтера Рэли. Правда, немного странно, что названный в честь этого человека город в Северной Каролине почему-то во всех справочниках и атласах именуется Роли или Рэли, на худой конец.

А уж коли речь заходит о датировке тех или иных событий, открытием может стать каждая цифра. Когда королеве Елизавете исполнилось 67 лет? Когда Роберт Сесил занял пост государственного секретаря? Когда Генрих стал королем Наваррским? Прочтите книгу Бориса Грибанова и вы поймете, что до сих пор блуждали во мраке неведения. Вот в этом, очевидно, и заключается суть романа под названием «Елизавета I, королева Англии». Скрыть

Будучи еще выпускником колледжа, Роберт Иеронимус заинтересовался историей создания и символикой Государственной печати США, точнее ее оборотной стороны, в официальных документах не используемой. Оно и понятно – времена сургучовых печатей на шнурках давно миновали, однако неутомимого г-на Иеронимуса это не смущало. Выстроенная им логическая цепочка была проста и очевидна: обратную сторону Сокровища нации (это о печати) намеренно утаивают от народа, ergo в ней сокрыт глубокий смысл. Разгадке его была посвящена диссертация «Исторический анализ оборотной стороны американской Большой печати и ее связь с идеологией гуманистической психологии», благодаря которой Роберт Иеронимус в 1981 году получил степень доктора… Нет, не истории, а философии.

Первые же страницы книги не оставляют сомнения, что перед нами очередная теория заговора всеамериканского масштаба. Начав с гимна во славу мудрых представителей Лиги ирокезов, которые, по глубокому убеждению автора, и познакомили отцов-основателей с основами подлинно демократического общества, Иеронимус закономерно переходит к излюбленной теме всех конспирологов: масоны (для сомневающихся приведен поименный список идентифицированных масонов среди лиц, подписавших Декларацию независимости и конституцию США) правят миром. Ну, если и не миром, то Соединенными Штатами наверняка. Все доказательства налицо, причем особенно их много на Большой государственной печати.

Но это еще цветочки, поскольку во второй половине этой фантасмагории автор не скупится на выводы поистине космического масштаба. «Америка, куда ж несешься ты? Дай ответ!..» – «Нет, проблем», - бодро отвечает Америка устами Роберта Иеронимуса. «Мы должны преобразовать себя, перед тем как взяться за преобразование нашей планеты… Все мы – земляне. Все мы - братья». Бойтесь и трепещите! Скрыть

В книге «Похороны Гулливера в стране лилипутов» Виктор Топоров не без внутреннего самолюбования (что-что, а покрасоваться Виктор Леонидович чрезвычайно любит) рассказывает об одном заседании Союза писателей, проходившем в 1993 году, на котором небезызвестный Борис Стругацкий в сердцах бросил такую фразу: "Беда наша не в том, что есть такой Топоров, и даже не в том, что он пишет. Беда в том, что нет другого Топорова, который объяснил бы, что все написанное Топоровым неверно".

На мой взгляд, это явное преувеличение, ибо все дело не в том, о чем пишет Топоров, а как. Чаще всего его инвективы представляют собой провокацию в чистом виде, нередко отталкивающе грубую или даже хамскую. Но вот парадокс: покрывая отборной хулой очередную жертву, Топоров тем не менее (осознанно или нет – вот, в чем вопрос) разжигает у читателя к ней повышенный интерес. Во всяком случае, в свое время взять в руки «Преступницу» Чижовой меня заставил именно «топорный» пасквиль «Золотые люди» – любопытство разобрало, что же такого ужасного там понаписано.

Еще одна отличительная черта Топорова как критика – полное отсутствие уважения к авторитетам, в особенности к дутым. Не возникает у него желания потрафить мемуарным потугам всплывшего из небытия кумира позавчерашних дней или неутомимого рифмоплета из числа друзей Поэта. Но опять же, скорее объекты нападок Топорова должны быть благодарны за то, что на них вообще обратили внимание, чем кривить губки с видом оскорбленной невинности.

Кстати, ошибается тот, кто полагает, что Топоров за свою жизнь ни о ком не сказал ни единого доброго слова, и подобно литературному пугалу лишь стращает молодых и не очень авторов. Правда, его восторги мне лично не всегда понятны, однако порой, рекомендации Виктора Леонидовича помогали знакомиться действительно с интересными писателями. В качестве примера назову Владимира Шарова и Сергея Носова.

Словом, читать Топорова, не только можно, но временами даже интересно и полезно, если при этом не впадать в ложное представление, что он является истиной в последней «инстанции вкуса». Скрыть

Выход «Десятки» ознаменовался довольно странным заявлением полпредов издательства «Ad Marginem», в котором они только что не рвали волосы на затылках друг у друга, глубоко раскаиваясь в содеянном и сетуя на свою возрастающую оторванность от мейнстрима. «Есть ощущение, как будто всем выдали какие-то мандаты, сформировалось такое новое Переделкино. Эти люди называют друг друга писателями… У них уже все есть», - жалуется главный редактор Михаил Котомин, в первую очередь подразумевая сколоченную составителем сборника Захаром Прилепиным «бригаду».

А директор Александр Иванов добавляет: «Люди собрались под знаком денег», прозрачно намекая (в шутку ли?) не только на постепенно уходящую в прошлое десятирублевую купюру, изображенную на обложке книги. Справедливости ради стоит заметить, что оформление оборотной стороны сборника впечатляет куда больше: десять черно-белых медальонов, десять суровых (к счастью, пока еще не разгневанных) мужчин, спаянных корпоративной солидарностью, словно дактилоскопический портрет «поколения нулевых».

И чего так убиваться-то? Главное, что авторы суть «все ребята отличные», эдакие «пацанчики». В натуре. Причем именно «пацанчики», потому что до «реальных пацанов» никто из авторов сборника еще не дорос. И пишут многие из них в основном о себе, таких понятных и любимых. Весьма показательна в этом смысле фраза из рассказа Ильдара Абузярова: «Все это я вспоминаю не потому, что мне нечего делать, нечего описывать, кроме своего детства и отрочества, как другим писателям, а лишь для того, чтобы вы не считали меня полным сумасбродом и я сам не считал себя таковым». Веско сказано, но именно такое впечатление почему-то и складывается.

Интересы «пацанчиков» тривиальны и предсказуемы, начиная с любимых детских игр – футбола и войнушки (в любом историческом контексте на выбор) – и заканчивая брутальными развлечениями, о которых не принято распространяться в приличном дамском обществе. Ясное дело: «в лесу о бабах, с бабами о лесе». Словом, типичный закрытый армейско-тюремный мужской коллектив, в котором, по определению папы-оптимиста из рассказа «Госпиталь», «любят людей честных, веселых и щедрых». Исключение же, в данном случае в лице Дмитрия Данилова (и возраст не пацанский, и пишет как-то чересчур заумно, а тут еще и борода), как это принято, лишь подтверждает установленное правило.

«Пацанчикам» же, которым предстоит взять в руки и прочесть эту книгу, остается только посочувствовать, что друзей у Захара Прилепина хватило лишь на «десятку», а не на полновесный полтинник. Скрыть

Идея книги – собрать в один том максимально возможное число поэтических посвящений Николаю Гумилёву – весьма интересна сама по себе, и Владлену Прокопьевичу Крейденкову (сиречь Вадиму Крейду), собаку съевшему на истории литературной русской эмиграции, она оказалась по плечу. Что вполне естественно, поелику он имел уникальную возможность лично пообщаться с целым рядом авторов, произведения которых включены в данную антологию. Правда, уровень литературного мастерства некоторых эпигонов Гумилёва, многие десятилетия оплакивавших безвременную кончину Учителя и родные российские березки, оставляет, мягко говоря, желать лучшего и даже может вызвать в душе иного читателя возмущенный вопль: «Да я же лучше напишу!». Но это уже дело вкуса, о котором, как известно, не спорят. Особо строгие критики, думаю, удовлетворятся прочтением комментариев составителя.

Единственным, на мой взгляд, очевидным минусом было размещать произведения в алфавитном порядке по фамилии автора. Куда логичнее было бы избрать хронологический принцип, что автоматически позволило бы соотносить написанное с условиями, в которых каждое конкретное стихотворение создавалось. Может быть, в следующем издании это скромное пожелание будет учтено. Скрыть