Данная книга, по сути, является переизданием работы 1977 года «Крах «Эдельвейса» и Ближний Восток», принадлежащей перу того же автора, хотя и с небольшими изменениями. В частности, издательство «Вече» поменяло название, посчитав, очевидно, упоминание о Ближнем Востоке несущественным, в отличие от Кавказа. На самом же деле, анализу внешне- и внутриполитической ситуации в сопредельных советскому Закавказью странах (в первую очередь Иран, Ирак и Турция), причем как во время, так и накануне немецкой экспансии на Восток, Хаджи Мурат Ибрагимбейли уделяет внимания не намного меньше, чем описанию боевых действий. По тем же, видимо, соображениям из книги была выброшена важная глава, посвященная историографии вопроса, опять-таки не кавказского, а ближневосточного с прицелом на планы Гитлера в отношении Индии. Напротив, «Перечень карт и схем», которые в новом издании отсутствуют, зачем-то решено было оставить. Это уже не умысел, а обычная безалаберность, равно как и досадная опечатка в инициалах автора предисловия, генерала Ивана Владимировича Тюленева.

Труд Ибрагимбейли, к слову уже лет десять как, если не больше, ушедшего в мир иной, и сам не лишен определенных существенных недостатков. Ряд авторских оценок, преподносимых как бесспорная истина, сегодня подлежит критическому отношению, а порой и радикальному пересмотру. А там, где весомых аргументов не хватает, автор стремительно переходит к пропагандистской патетике. Вопросы горского коллаборационизма и его последствий обойдены серьезным вниманием, тогда как светлой личности начальника политотдела 18-й армии и его роли в освобождении Кавказа придается чересчур большое значение.

Тем не менее, работа Ибрагимбейли, на мой взгляд, заслуживает не только того, чтобы быть прочитанной, но и тщательно изученной. При этом стоит заметить, что Илья Мощанский, делающий в основном упор на военных архивах, в своих книгах «Оборона Кавказа. Великое отступление» и «Стоять насмерть!» (всё то же «Вече») цитирует Ибрагимбейли буквально страницами. И это, по всей видимости, не случайно. Скрыть

Начнем с того, что данная книга не только, как сказано в аннотации, «открывает обширный исторический раздел серии "Библиотека Латинской Америки", посвященный 500-летию открытия европейцами американского континента», но и благополучно закрывает его. Дальше дело пошло туго и все последующие тома серии (их, впрочем, не так уж и много) являются чистой воды беллетристикой. В итоге громадье планов издательства обернулось пшиком. И даже суперобложку (а она, между прочим, была!) «академисты» бессовестно зажали. Или, может, она за 12 лет, прошедших с момента издания книги, незаметно истлела?

Основу книги – и это, право, уже не секрет после того, как ткнешься носом в появившееся лишь недавно содержание – составляют тексты двух следующих изданий: «Путешествия Христофора Колумба» (эта книга, подготовленная стараниями Якова Михайловича Света, в различных вариантах неоднократно переиздавалась, последний раз в серии «Великие путешествия» издательства «Эксмо») и «Хроники открытия Америки. 500 лет», вышедшее в свет не так давно, в 1998 году, но при тираже в 500 экземпляров уже являющееся библиографической редкостью. Так что материалы оттуда – документы в переводе Евгении Михайловны Лысенко – встречаются не очень часто и представляют значительный интерес для тех кто интересуется историей открытия и освоения Америки (не Латинской). Особенно это касается фрагмента сочинения Торибио де Бенавенты (не де Лас Касас, конечно, но по своему занимательно). В то же время «Правдивую история завоевания Новой Испании» Берналя Диаса дель Кастильо, на мой взгляд, лучше читать в переводе Д.Н. Егорова и Артура Захарьяна. Издана эта книга была в 2000 году издательством «Форум». Там и текст полный, и комментарии обширные и иллюстраций немало. Жаль, что в «Лабиринте» эта книга отсутствует, но при желании найти ее не очень трудно. Скрыть

В последнем (впрочем, последнем ли?) изданном романе Владимира Орлова «Лягушки» читаем: «Конечно, была вложена в коробку и не раз читанная книга С.Ф. Платонова "Очерки по истории Смуты в Московском государстве", на взгляд Ковригина, лучшего толкователя столь печального периода русской истории». И верно лучший, точнее один из лучших, потому как разом списывать со счетов Соловьева, Костомарова, Скрынникова лично у меня бы рука не поднялась. Причем речь идет именно о «толковании», ибо, как не раз по ходу своей книги признается и сам Платонов, подробное описание фактов и непосредственных событий русской Смуты лежит вне сферы его интересов. Для него важнее отыскать подноготную, исследовать скрытые механизмы и как можно убедительнее показать неумолимую логику причинно-следственных связей. Посему, на мой взгляд, «Очерки» отчетливо носят прикладной характер, и прежде чем браться за них, не мешает подробно ознакомиться (или освежить в памяти) хронологию и обстоятельства явления в целом. Хотя бы для того, чтобы не мучиться в раздумьях, кто такая царевна Ксения и что на самом деле случилось с Лжедмитрием II.

Второй нюанс. Обилие иллюстративного материала – право, его даже слишком много! – не сказать, чтобы шло книге на пользу. Понятно искреннее желание издателей помочь читающему окунуться с головой в глубину веков, но делать это надо, как мне кажется, с умом, соблюдая меру и соответственно исторически-временному континууму, а не валить в одну кучу Александра Невского, Марфу-посадницу и Стефана Батория. Иначе путаница неизбежна. Так, «русский боярин», изображенный на стр. 265 рукой Адама Олеария, на 403 стр. чудесным образом превращается в «русского посла», а герб города Великие Луки на стр. 79 почему-то приписывается… Соликамску. Вообще же, вся эта геральдическая вакханалия времен Екатерины II в книге, посвященной событиям конца XVI – начала XVII веков, смотрится, мягко говоря, не слишком уместно, равно как и значительно более поздние пейзажные зарисовки. Хотя, возможно, за каких-то 200-250 лет во внешнем облике древнерусских городов и монастырей и впрямь мало что изменилось. Но что тогда сказать о ландкарте Каргопольского уезда 1730 года, которую оценить по достоинству способны лишь счастливые обладатели хитроумных «мелкоскопов»?

P.S. А за гравюру XIX века Феодоровской часовни отдельное спасибо. Порадовали. Скрыть

Сказал «а», говори и «б». Вполне, думается, логично, что вслед за книгой, посвященной Ольге Берггольц (речь о «Запретном дневнике»), последовало продолжение, главным героем которого стал первый супруг «Блокадной музы» поэт Борис Корнилов. То же издательство, те же составители, то же оформление, та же в целом структура, те же огрехи. Но результат несколько иной.

Начнем с того, что подборка стихов практически полностью повторяет содержание книги «Песня о встречном», выпущенной все той же «Азбукой» в 2011 году (похожая картина была и в случае со сборником Берггольц «Память», во всяком случае, что касаемо его поэтической части). Общее представление о поэте Борисе Корнилове как о достойном преемнике Эдуарда Багрицкого она составить поможет. Но из многочисленных его поэм в сборнике представлена лишь одна – «Триполье». Нет ни «Моей Африки», ни «Начала земли», что уж говорить о таких одиозных произведениях как «Последний день Кирова» или «Агент уголовного розыска» (вряд ли мы в скором времени дождемся их переиздания, если, конечно, вообще дождемся). Понимаю, что книга не резиновая, но 30-40 страниц под это дело вполне можно было бы и выкроить.

«Оксюморонное» эссе Никиты Елисеева (многоуважаемый критик договорился до того, что обозвал отца Ольги Фёдоровны Берггольц Фридрихом, которому «октябрьский переворот ничего, кроме горя и разорения, не принес»), переписка родственников Корнилова между собой и материалы его следственного дела из архива ФСБ определенно какие-то штрихи к портрету поэта добавят. Но куда больше можно почерпнуть из дневника Ляли Берггольц 1928-1930 годов. Причем не только (и даже не столько) о Борисе Корнилове, сколько о ней самой, дерзкой 18-20-летней мятущейся особе, еще не ведающей о том, что даже личный дневник способен обернуться оружием против тебя, и потому опрометчиво доверяющей бумаге свои самые сокровенные мысли. Повзрослев, Ольга Берггольц подобной ошибки уже не допустит и будет мысленно пропускать едва ли не каждое свое слово сквозь призму извращенного сознания потенциальных соглядатаев – как-то они посмотрят на это? Говоря современным языком, получается своего рода приквел «Ольга. Запретный дневник: Начало». А дальше, очевидно, последуют сиквелы. Скрыть

Кем в действительности был князь Андрей Курбский (примечательно, что польские источники упорно называют князя Крупским, ясное дело, «кто ж не знает старика Крупского») никто уже никогда не узнает. Как справедливо указывает автор в своем предисловии, до наших не сохранилось ни единой личной вещи «первого русского диссидента», нам не известны ни точные даты его рождения и смерти, ни само место его упокоения, ни, собственно, большинство обстоятельств его жизни. Чего уж там, даже знаменитые послания мы вынуждены читать в поздних списках, заботливо отредактированных ревнителями исторической справедливости. Неудивительно, что личность Курбского представляет собой богатейшие возможности для исторических интерпретаторов, коими они с удовольствием и пользовались.

Александр Филюшкин к герою своей книги достаточно суров: «Князь Курбский вошел в историю не благодаря своей биографии. Мы просто знаем о нем чуть больше, чем о сотнях других русских дворян и воевод, которые не оставили автобиографии, обширной переписки, не бежали из страны и не проходили по множеству судебных тяжб в соседней Литве… Славу среди потомков князю принесла его знаменитая переписка с царем Иваном Васильевичем Грозным».

Кстати, о царе. На стр. 81 настоящего издания читаем: «Уже 11 февраля 1535 года полуторагодовалый великий князь присутствовал при переносе мощей чудотворца митрополита Алексия». И далее на той же странице: «А 20 июня 1536 года Иван Васильевич, которому через два месяца должно было исполниться три года, отправился в свой первый «езд» по монастырям». То, что будущий Иван IV родился 25 августа 1530 года, лично у меня сомнений не вызывает. Многоуважаемому Александру Ильичу это тоже хорошо известно (на стр. 169 он пишет: «Иван IV был рожден в 1530 году во втором браке Василия III с литовкой Еленой Васильевной Глинской»). Откуда же взялся год рождения 1533? На мой взгляд, все объясняется просто: в 1533 году скончался Василий III, и его старший малолетний сын Иван формально стал правителем государства. 1533 – не год рождения, а год начала царствования Ивана Васильевича. Досадная и непростительная ошибка (отнюдь не опечатка!) для историка столь высокого ранга, каким является заведующий кафедрой истории славянских и балканских стран Санкт-Петербургского государственного университета. И уж совсем невдомек мне та исключительная настойчивость, с которой автор акцентирует внимание читателей на возрасте великого князя в приведенных фрагментах. Ради пущей убедительности?

Главный же интерес в данной книге, на мой взгляд, представляет заключительный раздел, где приведены послания Курбского в интерпретации автора. Думаю, не ошибусь, предположив, что это фрагмент докторской диссертации Александра Ильича Филюшкина. Материал это специфический, широким читательским кругам едва ли доступный, и достаточно занимательный с точки зрения эсхатологических воззрений беглого князя. Скрыть