Откровенно говоря, отдельного тома этот сборник эссе, некоторым из которых сто лет в обед, не заслуживает. Ладно бы еще избранные статьи были размещены в качестве дополнения к изданным в той же серии (или речь идет о малом собрании сочинений?) романам «Репетиции» и «До и во время». Так, например, работа, номинально посвященная Андрею Платонову (важно подчеркнуть, что не столько творчеству его, сколько его личности), дает одновременно ключ к пониманию исторической концепции «Третьего Рима» и является популярным введением в «Философию общего дела» Федорова. А ведь это центральные вопросы, на коих базируется действие обоих упомянутых выше произведений. Другое дело, зачем это вообще нужно: Шаров-писатель куда более убедителен, нежели Шаров-публицист, он и так обладает достаточно богатым арсеналом выразительных средств, чтобы не пытаться разжевывать непонятливому читателю каждую свою мысль до азбучных истин. Тут уж, как говорится, sapienti sat.

Вообще же, утверждение автора, что данная книга - это якобы логически непрерывная цепь рассуждений, представляется мне лукавством чистой воды. Разрозненные историко-литературные заметки по поводу и без – такое название подошло бы ей куда больше. Идея взаимоотношений власти и общества хоть и является в большинстве статей центральной, тем не менее, не превращает их в единую законченную систему взглядов. Так что, скорее налицо неуклюжая и крайне запоздалая попытка издателей выразить глубочайший решпект Владимиру Шарову не только как писателю, но и как бывшему историку-медиевисту.

P.S. Кстати, в описании книги хорошо бы поправить число страниц - их 240, а не 249, как ошибочно указано в карточке товара. Скрыть

«…я врач – не этот самый, не поэт. Я кое-что могу в своей профессии… Нос, уши, скулы, подбородок, рот». Наверное, большинству читателей можно было бы доказать справедливость данного утверждения подчеркнуто монотонным описанием хода хирургической операции, старательно списанным из какого-нибудь медицинского журнала. Но если далее (или ранее) по тексту следуют «трепетные споры вездесущего педерастического вируса» и «допаминовые рецепторы», то, выражаясь словами самого автора, имеет место быть моменто мори. Это как слесарь шестого разряда с двадцатилетним стажем начнет закручивать гайку против часовой стрелки. Поэтому самое лучшее в этой ситуации последовать советам Сергея Самсонова: «бычьим цепнем усесться на вола» и с «геликоптерным вальсированием» лететь «вперед, как семя сквозь уретру», не убоявшись «СПИДа, лишая, волчанки и чесотки одновременно».

Чтение писаний Самсонова не слишком большое удовольствие, но и не сказать, чтобы изощренная пытка. Сам автор предельно искренен: «Я как-то, знаешь, больше не по книжкам – на ощупь рук и языка». Типично графоманский захлебывающийся стиль повествования, когда руки не поспевают за бешеной скачкой мыслей, и навязчивое пристрастие к ненормативной лексике и оригинальному словцу (акульи туши автомобилей, акульи очертания «БМВ», акулий воротник рубашки и, разумеется, акулья хватка) вполне можно списать на молодость писателя. А пафосное обращение к ритмической прозе, не частое в нашей литературе явление, но и не столь редкое, чтобы приравнивать Самсонова к Андрею Белому (исключительно для «бригадных» троглодитов поясню, что речь не об «авторитете», а о поэте), скорее веселит, чем всерьез озадачивает.

В самом деле (разделители расставлены для удобства восприятия): «Так торит путь валун, / незрячий прошибая все преграды – / передний, самый крупный в камнепаде. / Так давит по весне вода, / проламывая толщу многолоктевого дна». Сравним: «И мечется Арсен с мобильником у уха: / “Ну где ты, сука, где?.. Ну, где твои менты? / Что значит… ты с ума сошел... / никто не хочет ехать? Есть трупы, есть! / Здесь бойня, Сталинград!.. Ты слышал, нет? / Никто не сунется, пока не будет трупов”». Настоящая подольская романтика! А как же иначе? Помнится, было у отца три сына: двое умных, а третий – футболист. Скрыть

Все просто, как и призыв, выведенный в заглавие романа. Как те вопросы, над которыми размышляет Владимир Шаров. Это те самые извечные (или, если угодно, «последние») вопросы, над которыми еще в XIX веке ломали свои головы русские интеллигенты во главе с Фёдором Михайловичем и Львом Николаевичем, тогда как пришедшие им на смену «товарищи» предпочитали во имя провозглашенных истин жертвовать чужими головами.

Все просто, потому что ответы на эти вопросы нам были известны с раннего детства. Ответы, кои мы благополучно забыли, став взрослыми, безвозвратно утратив свою не только телесную, но и духовную непорочность. Посему, как считает Шаров, нам ничего другого не остается, как обратить свои взоры к тем, кто с детством не расстался, будь то армия беспризорников, дышащий на ладан маразматик или затерявшийся на окраине цивилизации первобытный северный народец.

Все просто, если поверить, что помимо той «правдивой истории», которую нам преподавали в школе, существует и другая История. Одно легкое прикосновение, одна малюсенькая, ничего, казалось бы, не значащая деталь, одно мечтательно-задумчивое «а если бы…» превращает её в абсолютно новый саморазвивающийся организм. Все просто, ибо История неистинна и не есть Истина. Она сама по себе, о чем прекрасно известно Владимиру Шарову. Нет в его романах никакого вымысла, это та же История, но о которой мы ничего или почти ничего не знаем. Конечно, от такого открытия становится немного не по себе, что даже бекеша почему-то оказывается на голове, но постепенно и к этому привыкаешь.

Все просто: до книг Шарова нужно дорасти, поелику инфантильному читателю чуждо желание уподобиться невинному ребенку. Скрыть

В одной из своих книг Бенедикт Сарнов приводит рассказ Эренбурга о том, как он в 1932 году в один из своих приездов в Москву оказался на даче Горького, на одной из встреч писателей с членами Политбюро (об этом же пишет и сам Эренбург в мемуарах «Люди, годы, жизнь»). Поскольку Илья Григорьевич был там человек новый, каждый из вождей (Калинин, Молотов и др.), знакомясь с ним, считал своим долгом сказать писателю что-то приятное. И вышло так, что все, не сговариваясь, повторяли, чуть ли не дословно, одну и ту же фразу: «Только что прочел ваш новый роман «Бурная жизнь Лазика Ройтшванеца». Так смеялся, так смеялся… Одно только вот меня тревожит: не будет ли эта книга какой-то частью читателей воспринята как антисемитская?» И только Каганович проявил некоторую оригинальность. Пожимая руку писателю и озабоченно хмурясь, он спросил: «Не будет ли эта ваша книга воспринята как проявление еврейского буржуазного национализма?» Николай Бухарин отозвался о романе еще более жестко: «зеленая скука для мертвых людей», «безыдейная, скучная, совсем неправдивая в своей односторонности литературная блевотина».

Не секрет, что за спиной Лазика легко угадывается миляга Швейк, в первую очередь их роднит детская непосредственность, зачастую граничащая с идиотизмом. Но если бравому солдату именно она помогает целым и невредимым выбраться из любой неприятности, то гомельского портного, наоборот, буквально толкает навстречу неминуемой гибели. Если роман Гашека – славная, политически грамотная сатира, то история Ройтшванеца – горький трагифарс с лирическими нотками, изобилующий резкими выпадами, которые любой подпоручик Дуб мог расценить как заведомо антисоветские. Это и предопределило судьбу романа Эренбурга – в СССР (чего-чего, а «дубов» у нас хватало) он был запрещен, дойдя до отечественного читателя лишь в 1989 году, то есть спустя шестьдесят с лишним лет с момента написания.

Порой приходится сталкиваться с мнением, что, дескать, Эренбург как писатель за всю свою жизнь не создал ничего стоящего помимо «Похождений Хулио Хуренито», а уж как поэт и вовсе абсолютно бездарен. Чушь! И «Лазик» и «Тринадцать трубок» - сатира более высокого художественного уровня, пусть даже саму идею трубки как объединяющего начала для сборника рассказов Эренбург и позаимствовал у француза Клода Фаррера. Каждую из «трубочных историй» можно перечитывать несколько раз подряд, не уставая при этом изумляться их запредельному эмоциональному накалу вкупе с подчеркнутой бесстрастностью изложения и тщательной проработке буквально каждого слова при кажущейся внешней простоте. Большинству современных прозаиков не грех было бы поучиться у Ильи Григорьевича умению выражать свои мысли на бумаге. Скрыть

Третья и, вероятно, заключительная книга серии «Хроники петербургских преступлений: В тихом омуте нэпа. 1922-1926» действительно в большей степени, чем ее предшественницы, представляет собой криминальную хронику (особое внимание на «Заключение»). Материалы «Красной газеты» (больше похожей на «Желтую») и журналов «На посту» и «Рабочий суд» помогут окунуться в преступную среду «Колыбели трех революций», а перманентные ссылки на творчество Михаила Зощенко, Ильфа и Петрова, Саши Черного и Вильгельма Зоргенфрея наравне с бодрым тоном опытного гида-автора несколько разбавят мрачное впечатление от изнанки советской действительности.

И все же, если место Леньки Пантелеева, «чубаровцев» и разных прочих «шнифферов» на страницах этой книги сомнению не подлежит, то глава «Октябрины Розы Морковкиной» (о некоторых нюансах половых отношений по-советски и пролетарской гигиены) выглядит здесь не совсем уместно. Вероятно, сказалось явно неравнодушное отношение Анджея Анджеевича к госпоже Коллонтай.

К сожалению, вновь, как и в случае с предыдущими книгами этой серии, приходится констатировать, что иллюстрации, хоть их и немало, зачастую либо к самому тексту, либо к теме преступности имеют опосредованное отношение. Плакаты «8 марта – день раскрепощения женщины» и «Ленгиз: книги по всем отраслям знания», рисунки Кардовского и Дейнеки на тему жизни нэпманов, портреты Рейснер, Зиновьева и талон Петрокоммуны «Трудовой обед» логичнее было бы заменить фотографиями реальных фигурантов уголовных дел и непростых милицейских будней. Скрыть