Новизна данной работы Соколова определяется двумя моментами. Во-первых, особо пристальное внимание им уделено найденному в Музее Русской культуры в Сан-Франциско архиву «главного обличителя Унгерна» Бориса Волкова, оставившего о Черном бароне не самые лицеприятные воспоминания сразу под несколькими псевдонимами. Собственно, примерно треть книги отведено как раз под записки Волкова, порой достаточно оригинального в своих оценках. Вот лишь один пример: «Унгерн явился драгоценным пособником к занятию Монголии красными. <…> СССР сделал непоправимую ошибку, расстреляв его в Новониколаевске. Ему должны были при жизни поставить монумент с надписью: “Благодарный СССР – Унгерну за открытие ворот в Монголию”».

Во-вторых, большой интерес представляет предпринятое Соколовым расследование касательно личности начальника штаба Азиатской дивизии полковника Ивановского, под именем которого, как полагает автор, скрывался белый офицер Константин Иванович Клуге. Правда, версия о тождестве этих двух человек построена преимущественно на воспоминаниях сына К.И. Клуге, которому, как и любому из нас, свойственно ошибаться.

В результате и Волкова и Клуге наравне с самим Унгерном без всяких натяжек можно назвать полноценными героями этой книги, от чего последняя, следует признать, только выигрывает. Скрыть

По нынешним временам, когда и Александр Сергеевич кое-кому представляется «тем самым, что стрелялся из-за Татьяны Лариной», Николая Рубцова не отнесешь к поэтам, в представлении не нуждающимся. Тем более, что и сам Рубцов некогда шутя подметил: «Мой стиль, увы, несовершенный, но я ж не Пушкин, я другой…» (так и просится добавить: «…еще неведомый избранник»). К сожалению, «племя младое» если о Рубцове и слышало, то лишь краем уха, и вряд ли догадывается о том, какие хвалы ему возносили и продолжают возносить, сравнивая с Есениным, Фетом, Тютчевым. Однако вспомним: «Но я у Тютчева и Фета / Проверю искреннее слово, / Чтоб книгу Тютчева и Фета / Продолжить книгою Рубцова!..». Говорят, с заветным томиком стихов обожаемого Тютчева Николай Михайлович не расставался даже ночью, кладя его себе не то под подушку, не то на нее.

Так кто же такой поэт Николай Рубцов? Он любим за «Горницу», «Русский огонек», «Журавлей», «Букет» (в последнем случае посмертную славу с ним в равной мере разделил Александр Барыкин). Ему не без основания приписывают дар провидца, достаточно вспомнить знаковое стихотворение «Я умру в крещенские морозы…» или «Последнюю ночь». Он феноменальный лирик-самородок, сумевший вырваться из навязчивых объятий морского псевдоромантизма разочаровавшегося в жизни подростка и едва ли не в гордом одиночестве противопоставивший себя столь популярной в шестидесятые «интеллектуальной поэзии». «Покуда над стихами плачут», можно не сомневаться, что его надрывно-искренним и по-девичьи чистым стихам забвение не грозит.

Жаль, что составители данного сборника, скромно пожелавшие остаться неизвестными, не стали утруждать себя каким-либо комментариями к публикуемым стихотворениям, ограничившись лишь куцей вводной статьей биографического характера, в которой легко узнать руку Николая Коняева. Что еще более печально, в стремлении показать творчество Рубцова во всей его многогранности, включив в книгу наряду с довольно слабыми юношескими стихотворениями посредственные, выполненные по подстрочнику переводы с языков горских народов, эти безымянные господа чувство вкуса несколько утратили. Право, сотня «жалоб алкоголика» не стоит одной лесной сказки «Разбойник Ляля», а именно её-то в данном сборнике и нет. Скрыть

Для искренне верующего человека понятия «верить» и «верно» суть не просто созвучны, но синонимичны: верую, ибо верно. Так, Николай Михайлович Коняев, член-корреспондент Международной Славянской академии и по совместительству председатель Православного общества писателей Санкт-Петербурга, свято верит не только в поэтический гений своего «тезки в квадрате» Николая Михайловича Рубцова, но и его трагическую предопределенность:

«…его поэзия и является наиболее полным и глубоким художественным воплощением русской идеи… Поэтому и ополчились так силы зла. Поэтому и сгущается такая тьма вокруг его жизни. Делается все, чтобы мы перестали слышать Рубцова. Делается все, чтобы исказить то, что он сказал своими стихами, своей жизнью».

И эти «силы зла» у Коняева отнюдь не безлики, а весьма персонифицированы: отец-предатель, завистливые сокурсники и коллеги, бездарные литераторы, пустоголовые официантки и метрдотели, алчные таксистки, милиционеры-сволочи, равнодушные друзья, соседи-кровопийцы и прочая, прочая, прочая, заканчивая, разумеется, инфернальной Людмилой Д., фамилию которой, очевидно, от охватывающего его омерзения, автор книги даже не в состоянии выговорить. Словом, едва ли не все, кто так или иначе соприкасался с Рубцовым на его жизненном пути. Никак не меньше, чем вселенский заговор с целью извести «великого русского поэта» непониманием, неприятием и нелюбовью.

А было ли за что любить этого так и не повзрослевшего до конца своей короткой жизни неприкаянного «мальчика из леса»? Не как талантливого поэта, а как человека, как заботливого отца, как любящего мужа, как надежного товарища и друга, как простого русского мужика, наконец. И зачем вообще судить и так не по-христиански мстить, изощренно и с глумливым наслаждением, безгласным (к Дербиной это, конечно, не относится) по преимуществу «виновникам» гибели Рубцова. Тем более не понятно мне, что особенного, паче великого сказал Рубцов своей жизнью, а не творчеством? Чем его жалкое, увы, иначе не скажешь, вне границ его собственной личности бытие обогатило эфемерную русскую идею?

Не пытайтесь найти ответы на эти вопросы в книге Коняева. Мастерству и ловкости, с которой автор ответствует за своего подзащитного, на голубом глазу доказывая, что «он, конечно, виноват, но он… не виноват!», позавидовал бы даже адвокат дьявола. Рубцов пил? – Так кто ж не пьет?! Буянил? – Да он в подметки не годится записным дебоширам из ЦДЛ! Бросил жену? – И не жена она ему вовсе. А дочку-то как любил – аж куклу ей, глазами хлопающую, купил!.. Уж кому, как не Рубцову было знать, что не в кукле и посылках с яблоками кроется детское счастье.

Окончательно же чувство меры изменяет г-ну Коняеву, когда он обнаруживает удивительное даже для него самого совпадение рисунка судеб Рубцова и… Бродского: «одни и те же даты, похожие кары, сходные ощущения… география и то почти совпадает». Вплоть до того, что «стихи Иосифа Бродского и Николая Рубцова могут показаться написанными одним человеком». И вообще чего мелочиться: поставим Рубцова в один ряд с Тютчевым и Есениным, стихи писавшими, а не выдумывавшими!

Ничего кроме пустого пафоса в этих словах нет. И невдомек, вероятно, писателю Коняеву или попросту не с руки ему знать, что аккурат в годы рубцовских хмельных метаний в провинциальном Череповце родился и рос мальчик Саша Башлачёв, который спустя несколько лет действительно повторит судьбу прославленного земляка и допоет за него ту горькую песню, которую Рубцов только начинал складывать. Я не кощунствую, просто я тоже в это верю. Скрыть

На мой взгляд, больше чем на приложение к чьей-то работе (не имеет значения, Васильченко это будет или кто-то другой) мемуары Эрнста Херрмана не тянут. Практически никакой научной ценности они не несут, а уж о литературной составляющей говорить и вовсе не приходится – путевые записки геолога-дилетанта, временами отдающие пошлятиной (чего стоит один «диалог пингвинов» на десяти страницах). Печатать такие воспоминания отдельным изданием могли себе позволить только в Третьем Рейхе да и то делали это, похоже, без особого энтузиазма. Тогда зачем же, спрашивается, его публиковать сейчас? Только для того, чтобы непосредственный очевидец событий сам засвидетельствовал абсурдность попыток придать немецкой антарктической экспедиции 1938-39 годов какой-либо мистический или паче инфернальный подтекст. Устами таких мемуаристов как Эрнст Херрман и глаголет истина.

Ценность работы Андрея Васильченко (в т.ч. и в роли переводчика) значительно выше, чем не упомянутого на обложке книги герра Херрмана. Задача, которую он перед собой ставил, полагаю, была выполнена. Мне только хотелось бы узнать, какими источниками пользовался Андрей Вячеславович, рассказывая об операции «Highjump» под руководством Бёрда? В приведенном им списке использованной литературы фигурируют только немецкие авторы и издания, но было бы странно ссылаться на них, повествуя об американской военной экспедиции. Не из «сарафанного» же интернета многоуважаемый автор черпал информацию, при помощи которой рассчитывал развенчать «антарктическую легенду». Скрыть

Задача, которую Дмитрий Володихин поставил перед собой при написании этой книги, достаточно четко обрисована им в небольшом предисловии: «вытащить на свет божий личности русских полководцев» и «представить <…> сведения о персонах воевод, их характеры. Людей. Именно людей, достойных сопереживания, а не реестры военных достижений». Отсюда и пафос (только в запале автор мог похоронить Ивана Петровича Шуйского в 1564 году и пойти на весьма смелое сравнение Елены Глинской с Екатериной Медичи), который, правда, лично мне не показался назойливым или чрезмерным, хотя, возможно, виной тому слишком яркие негативные впечатления от прочитанной ранее книги «Опальные воеводы» г-н Богданова. Очевидно, все познается в сравнении, и после Каргалова Володихин может кому-то показаться заядлым беллетристом. Однако именно стремление автора очеловечить (но отнюдь не олитературить) своих героев, сделать их более доступными пониманию рядового читателя и делает его работу самоценной. Популяризовать историю Отечества можно разными способами, но выбранный Володихиным (во всяком случае, применительно к данному труду) куда ближе к оптимальному, чем, скажем, у Богданова. Потому и не выглядит случайным тесное сотрудничество Дмитрия Михайловича с издательством «Аванта+», выпускающим энциклопедии для детей.

Впрочем, все выше сказанное относится лишь к первой части книги, вторая же, скромно отнесенная к «Приложениям», на самом деле представляет собой полноценную научную работу, посвященную анализу кадрового состава военной элиты времен Ивана Грозного (подробнее см.: «Социальный состав русского воеводского корпуса при Иване IV», Петербургское востоковедение, 2011 год). Здесь никаких особых стилистических вольностей автор себе уже не позволяет, в изложении конкретен, точен, старательно аргументирует свои логические построения и при этом не упускает случая покритиковать пусть и по мелочи таких корифеев как Скрынников, Зимин и Кобрин. Выводы же Володихина несколько отличаются от традиционных и безусловно заслуживают того, чтобы с этим разделом хотя бы бегло ознакомились не только специалисты по русской истории, но и просто «заинтересованные» читатели. Скрыть