Определить вектор творчества Евгения Попова и главную его составляющую, в принципе, не так уж и сложно: жизнь «маленьких» (причем чем меньше, тем лучше) советских людей в нечеловеческих условиях их необъятной по размерам родины. Не людей даже, а человечков, не слишком, правда, веселых, хотя самому автору в иронии как к собственным персонажам, так и окружающей их соцреалистической действительности не откажешь. На философскую интеллектуальность Попов, кажется, никогда не претендовал, посему его рассказы и повести скорее напоминают лирические анекдоты – смешные и одновременно грустные, ехидные и вместе с тем печально-задумчивые, но не пошлые или политически ангажированные, что по нынешним временам считается нормой. И это, наверное, хорошо, ибо вместо занудного и изрядно набившего оскомину «бу-бу-бу» об эфемерной необходимости жития не по лжи перед читателем возникают незамысловатые, временами до боли знакомые картинки все более и более уходящего вдаль их собственного прошлого.

Не думаю, что попытка автора прокомментировать свои произведения с позиций сегодняшнего дня вызовет повышенный интерес у молодежи, о Советском Союзе знающей лишь понаслышке. Нынешняя аудитория Евгения Попова, как мне представляется, состоит из тех немногих счастливцев, что смогли познакомиться с его прозой еще в годы, именуемые «застоем», или же, напротив, тех, кто, будучи в то время такой возможности лишен, сейчас стремится наверстать упущенное. Попова с интересом будут читать те, кто хочет не узнать нечто новое, а только вспомнить. Ностальжи, одним словом.

Единственное, пожалуй, в чем я никак не могу согласиться с Поповым, так это, будто водочка была сладкой. Сдается мне, многоуважаемый Евгений Анатольевич попросту чем-то не тем закусывал. Скрыть

Первое, о чем подумалось: что-то Сенчин начал часто повторяться. Взять, например, Максима (центральный персонаж заглавного рассказа сборника). Не так уж сложно узнать в нем непутевого бывшего однокурсника по Литинституту Василия из повести «Вперед и вверх на севших батарейках», коренного москвича с Пресни, живущего вдвоем с матерью в предназначенном под снос аварийном доме. Прототип (сравним годы написания: 2004 и 1998-2000) главного героя «Репетиций» еще более очевиден – Роман Сенчин (не автор, а персонаж!) собственной персоной «минусинского разлива». Тот же театр, только в профиль. Армейские воспоминания несостоявшейся звезды сцены о счастливой службе на близлежащей радиолокационной точке повторятся позже в «Елтышевых», а знакомый по «Минусу» клуб «Пена» вынырнет в рассказе «Ложка сахара».

Объясняется все это очень просто. Дело не в ограниченности жизненного кругозора автора, не попытка войти дважды в одну реку. И это не «самопародия», а обыкновенные… отходы производства, лоскутки-обрезки, проще говоря, некогда сокращенные по требованию издательства фрагменты ранних рукописей, которые бережливый тувинский акын повторно пустил в дело. Ибо не зазорно.

Автобиографичные (точнее фотографичные) рассказы «За сюжетами» и «Новый реализм» легко могли бы послужить продолжением не имеющей конца саги о Сенчине-писателе («Эта музыка будет вечной, если я заменю батарейки»). Последний, вообще, на мой взгляд, можно определить как своего рода литературный манифест, просто немного не доведенный до ума. Другое дело, что «новый реализм» ничего принципиально нового в себе, конечно, не несет и на поверку оказывается обыкновенным словоблудием. Главное в том, что дальше есть вокруг чего ломать критические копья. Или читать с водкой, потому что иначе чертовски скучно, вероятно, от «беспримесных эмоций». Скрыть

Обольщаться насчет объективно-нейтрального взгляда на проблему, особенно при фатальном подзаголовке на обложке «Наталия Нарочницкая представляет…», не стоит. Перед нами, взвешенная, годами ковавшаяся официальная российско-советская позиция относительно как истории вопроса территориальных разногласий между Японией и ее «северным соседом», так и путей дальнейшего (и, очевидно, не скорого) разрешения оных. Говоря иначе, взгляд в целом односторонний. Желания встать на точку зрения японской стороны или хотя бы подробно осветить ее у автора по вполне понятным причинам не возникает. В результате неискушенному читателю остается сделать закономерный вывод, что в общих чертах причина конфликта заключается в природном упрямстве и твердолобости японцев, происках вездесущих американцев и волюнтаризме руководителей нашей страны. Мысль о том, что его продымленное насквозь Отечество тоже порой может быть сильно не право, обычному среднестатистическому россиянину в голову приходить не должна. Это не патриотично, следовательно, не верно. Видимо, не все придерживаются взглядов доктора Сэмуэля Джонсона, окрестившего патриотизм «последним прибежищем негодяя».

Большой плюс книги – подборка редких документов, иллюстрирующих процесс непростых взаимоотношений между Японией Россией (СССР). Не менее жирный минус – первая глава «Россия на Курилах», которая при внимательном прочтении ставит больше вопросов, чем дает вразумительных ответов. Особенно это утверждение справедливо во всем, что касается русского присутствия на Сахалине. Если остров действительно является исконно русским владением, то почему на приведенной в книге карте Иркутского наместничества в 1796 году он к России не имеет вообще никакого отношения? Или чего стоит выданная русскими офицерами айнскому старшине грамота о принятии жителей Сахалина в подданство России и под защиту русского императора, если позже японские власти добились от иркутского губернатора письменного признания, что офицеры Хвостов и Давыдов предприняли свои действия без согласия на то российского правительства? Ну, а история происхождения английской карты с демаркационной линией, пересекающей остров по 50-му градусу широты, вообще покрыта мраком, рассеивать который автор отнюдь не стремится. Впрочем, это даже хорошо, есть о чем подумать собственной головой. Скрыть

В книге можно выделить три раздела, каждый из которых интересен по своему. Предваряет основное повествование биографический очерк, написанный сыном актера Юлием Файтом, кинорежиссером, некогда снявшим фильм «Пограничный пес Алый» (были, конечно, и другие, но этот, как мне кажется, наиболее известен). Несмотря на то, что, по заверениям самого Юлия Андреевича, с отцом они никогда не были особенно близки, его рассказ пропитан глубоким уважением к родителю и что самое главное, дает достаточно четкое представление о том, каким человеком «министр Нушрок» был в обычной жизни. Предположение, пусть и достаточно туманное, касающееся событий, кардинальным образом повлиявших на мировоззрение Андрея Файта, тоже представляется достаточно убедительным.

Центральная часть – мемуары самого Андрея Файта, освещающие практически все этапы его яркой и продолжительной актерской карьеры. Здесь и пронизанные ностальгией детские и юношеские воспоминания, и критический взгляд на годы, проведенные в Государственном институте кинематографии, и встречи с выдающимися мастерами киноискусства, и размышления о творческих победах и неудачах. Особое место отведено единственному художественному произведению, созданному Файтом, небольшому «Осеннему рассказу», в коем отчетливо чувствуются автобиографичные нотки.

Завершает книгу подборка никогда не издававшихся стихотворений Алексея Масленникова, друга юности Андрея Файта, погибшего в 1941 году в Московском ополчении. Возможно, большой художественной ценности они и не имеют, но зато прекрасно передают атмосферу «Ковчега великолепных дегенератов», которому эти нарочито эпигонские строки обязаны своим появлением на свет. Скрыть

Жаль, что в аннотации не сделан акцент на то, что значительную часть помещенных в сборнике преданий составляют их ассимилированные варианты, прочно впитавшие традиции культуры Старого Света и христианской религии. Это более чем странно, поскольку Юрий Кнорозов, именем которого назван учебно-научный Мезоамериканский центр, в свое время прославился работой именно с первоисточниками письменности майя, совершив громадный прорыв в их расшифровке. Его последователи же суть «интерпретаторы интерпретированного», валят в одну кучу предания и стопроцентный кич, начиная с визионерских потуг Хорхе Кокома и заканчивая мемуарами эфемерных крестьян, имена которых едва ли что-то скажут нынче даже их бывшим односельчанам. Все это взгляд в непроницаемую тьму прошлого из дня сегодняшнего, в крайнем случае, вчерашнего.

Хотя составители и убеждают, что перевод текста осуществлялся «с испано- и англоязычных (откуда же еще взяться словечку «сверхприродные», если не от английского «supernatural»?) версий, не подвергавшихся литературной обработке», сути дела это не меняет: перед нами лишь жалкие отголоски, детский лепет могучей, неповторимой цивилизации древних майя, неблагодарные потомки которых разъезжают на автомобилях, пользуются огнестрельным оружием, запросто беседуют с апостолами и творят уйму прочих непотребств, явно не достойных верных сынов Кукулькана. Сборник сродни попытке подменить величие старинных легенд современным примитивизмом.

Справедливости ради, стоит, конечно, отметить, что оригинальные индейские мифы и сказки, которые не заимствуют сюжеты из басней Эзопа и колыбельных Шехерезады, на страницах этого сборника тоже встречаются, но по-настоящему интересных и самобытных среди них не так уж и много. Во всяком случае, лавры памятников мировой литературы им точно не грозят. И ждать от этой книги откровений в духе бессмертного «Пополь-Вуха» не имеет смысла. Скрыть