Начнем с того, что у этой книги должно быть, по хорошему, два автора. Первый – это М.И. Белкина, известный отечественный литературовед, написавшая одну из лучший книг о судьбе М.Цветаевой и ее семьи – «Скрещение судеб».
На протяжении последних 40 лет жизни, с 1956 по 2008 г., она пыталась осмыслить судьбу своего мужа – литературного критика Анатолия Кузьмича Тарасенкова (ушедшего из жизни в 1956 г. в возрасте 47 лет). В истории советской литературы он остался знаменитым библиофилом и коллекционером поэзии 20 в. Свою работу М.И. Белкина хотела посвятить главной драме жизни Тарасенкова – отречению от Пастернака, поэзию которого он искренне любил, о которой восторженно писал с ранней юности, но в трудные моменты истории все-таки отступался, клеймил Пастернака на собраниях и в статьях.
М.И. Белкина хотела написать книгу не только о Тарасенкове, но скорее о времени, изломавшем судьбы многих ее друзей и близких. Но так и не написала ее – была занята главным трудом своей жизни, биографией М.Цветаевой, да и понимала, что в подцензурной литературе появиться такой работе не суждено. А когда пришло время создания свободных от цензуры книг, пришла слепота и физические немощи.
Эту работу за М.Белкину выполнила Наталья Громова, много лет занимающаяся историей советской литературы 30-50-х гг. Она получила от М.Белкиной материалы ненаписанной книги, документы и письма. Последняя считала, в изложении Н.Громовой будут свои плюсы, прежде всего, взгляд человека со стороны, которому прошлое открывается лучше, чем тому, кто жил тогда. Да и взгляд спустя многие годы позволяет увидеть какие-то связи, недоступные и неочевидные при ближайшем рассмотрении.
Так что, по выражению Н.Громовой, она стала «дописывать холст, на котором уже были сделана экспозиция и набросаны основные черты главных героев».
Несмотря на то, что Тарасенков был в 30-50-ее гг. одним из ведущих советских критиков, судьба его была незавидной. Человек, тонко чувствовавший поэзию, писал о ней мертвым, суконным языком. Так было со многими критиками той поры. Их отличало друг от друга только то, что одни делали это искренне, а другие мучаясь и страдая, как Тарасенков. Та эпоха состояла именно из таких людей, беспрерывно уклонявшихся от наносимых ударов и утешавших себя тем, что они делают меньшее из зол.
Это поколение видело свое время иначе, чем мы. Они были абсолютно уверены, что советская власть навсегда, что они в муках создают новое, и что если лгут, то делают это во имя будущего счастья. Страх и надежда двигал ими, страх заставлял их совершать различные неблаговидные поступки, но почти все тогдашние интеллигенты держали в уме некую высшую цель, ради которой они сегодня грешили.
Н.Громова смогла создать еще одну обстоятельную и интересную книгу о том времени, с предисловием, заключением, примечаниями, приложением и указателем имен (последние три раздела занимают почти сто страниц книги).
И хотя, судя по оглавлению, можно предположить, что речь идет лишь о событиях 1944-56 гг., на самом деле это исследование посвящено всей жизни Тарасенкова, начиная с детства.
Сразу скажу, что всячески рекомендую эту замечательную работу всем интересующимся советской литературой 30-50-х гг. Н.Громова смогла сказать много нового и любопытного о том времени и людях, чьи имена на слуху, а особенно о тех, кто сегодня забыт (заслуженно и незаслуженно, как Тарасенков).
Есть, к сожалению, и то, что портит это отличное издание. Во-первых, много опечаток, в том числе и грубейших, напр., на с.211 - «получено предложение об издании книги его поэтический перевода».
Во-вторых, хотя в книге приведено много интересных и редких фото, явно из семейного альбома, но подбор их односторонний – это только писатели. В книге Громовой много говорится, среди прочего, о Поликарпове, могущественном в свое время чиновнике, с которым пришлось выдержать неравный бой Тарасенкову, но его фото нет. Нет фото известного критика Зелинского и прочих ему подобных злых гениев отечественной литературы. Это, на мой взгляд, заметно обеднило книгу.
Однако, если отбросить эти особенности, прочтение этой талантливой книги Н.Громовой откроет вам новый взгляд на историю советской литературы ее, наверное, самого интересного периода. Скрыть

Эта книга вышла в 2006 г. в изд-ве «Патриот» под назв. «Трагедия и бессмертие 33-й Армии» тиражом 1000 экз. Хлесткое название – плод трудов изд-ва Яуза…
Автор – профессиональный военный, кандидат исторических наук, полковник запаса В.М. Мельников (1957-). С 1995 по 2000 г. он командовал 12-м танк. полком гв. танк. Кантемировской дивизии. Вероятно, с того времени родился его интересе к истории 33-й армии, поскольку её боевой путь прошел как раз в районе дисклокации Кантемировской див.
33 А относится к числу тех, о которых после войны говорили мало и неохотно. Историки показывали героические действия советских бойцов и командиров в победные периоды. О неудачах РККА старались не вспоминать. Эта практика не позволяла рассказать всю правду о событиях, связанных с гибелью ударной группировки 33-й А самом конце Московской битвы. К тому же вина в ее гибели лежит во многом на командовании Западного фронта, которое вначале недооценило возможности противника на этом участке, а затем не приняло всех возможных на то время мер по спасению окруженных соединений и частей. Командовавшие в период битвы под Москвой фронтами, армиями и соединениями генералы Г. Жуков, И. Конев, А. Еременко, К. Рокоссовский, Л. Говоров, Ф. Голиков, а также В. Соколовский, М. Катуков, Л. Сандалов, П. Белов, А. Белобородов и другие прошли затем всю войну и стали известными полководцами и военачальниками. Многие из них оставили довольно подробные и правдивые воспоминания о ходе Московской битвы на тех направлениях, где им пришлось сражаться. Воспоминания Жукова, касающиеся Ефремова и прорыва 33-й А к Вязьме, носят явно предвзятый и необъективный характер. Честно рассказать о событиях, происходивших непосредственно под Наро-Фоминском, южнее и севернее его, было некому. Вообще тогда крайне редко вспоминали военачальников, погибших в бою, либо попавших в плен в начальный период войны, во время окружения наших войск под Вязьмой и Брянском в 1941 г., а позже под Харьковом.
Помимо этого, определенную роль сыграли не всегда ровные отношения М. Ефремова с командующим Западным фронтом Жуковым. Наконец, имел значение и тот факт, что после уничтожения штаба окруженной группировки и гибели Ефремова немецкое командование в знак уважения к мужеству и стойкости командарма приказало похоронить его с почестями. После войны такие факты не приветствовались. Так вот и получилось, что о подвиге бойцов и командиров 33-й А, ее командующего вспоминали редко.
Вокруг истории 33-й А есть много неточностей – как вызванных недостатком информации, так и сознательных. Скажем, часто не говорится, что на Угре погибла не вся армия, а только три стрелковые дивизии, общая численность которых перед попаданием в «котёл» не превышала 20 тыс. чел. У Ефремова было несколько путей выхода из «котла», выбранный им оказался самым сложным.
После ликвидации Нарофоминского прорыва в ходе начавшегося 6 декабря 1941 г. контрнаступления под Москвой 33-я А к 26 дек. полностью освободила Наро-Фоминск, 4 янв. 1942 г. – Боровск и 19 янв. – Верею. К этому времени 33-я А нуждалась в пополнении личным составом, техникой и боеприпасами. Поэтому полной неожиданностью был приказ, полученный 17 янв. 1942 г. от командующего Западным фронтом генерала армии Жукова, наступать на Вязьму. Так начиналась печально известная Ржевско-Вяземская операция. На решении Военного совета Запфронта отразилась, видимо, та оценка оперативной и стратегической обстановки, которая выработалась тогда в Ставке Верховного Главнокомандующего. Успехи советских войск, достигнутые в декабре, породили малооправданную надежду на то, что теперь можно добиться больших побед, не делая паузы перед новой наступательной операцией.
Не имея в нужных количествах боеприпасов и продовольствия (доставлялись только по воздуху), в условиях абсолютного превосходства противника главные силы армии два с половиной месяца продолжали героически сражаться. На 6 фев. 1942 г. в окруженных дивизиях 33-й А насчитывалось 9580 чел. Дальнейшее увеличение численности (до 12 780 чел. к 11 марта 42 г.) было произведено за счет мобилизации местного населения в возрасте от 17 до 45 лет.
Ефремов неоднократно обращался к командованию Запфронта и даже дважды к Сталину с просьбой разрешить прорваться своими силами. Разрешение, полученное на выход из окружения в середине апреля, запоздало – личный состав обессилел, съев все свои разваренные поясные ремни и подошвы найденных сапог. Боеприпасы иссякли. Таял снег. Солдаты были в валенках. Разлилась река Угра. Остатки частей армии были загнаны в район Шпырьевского леса, откуда с огромным трудом, не имея никакой техники, в ночь с 13 на 14 апреля смогла прорваться через сплошной пулеметно-автоматный огонь только группа во главе с Ефремовым. Остальные выходили небольшими отрядами и поодиночке в ночное время. Всего за два с половиной месяца боев (со 2 февраля) армия потеряла более 8 тыс. чел., в том числе во время выхода из окружения – около 6 тыс. чел. Прорваться к своим войскам смогло всего 889 чел.
Встречая везде заслоны из пулеметного огня, группа была разгромлена. Ефремов, получивший третье ранение, потерял способность двигаться и застрелился. По свидетельству очевидцев, хоронили немцы Ефремова в деревне Слободка 19 апреля 1942 г., с почётом.
Отношение Сталина к Ефремову было непростым. В 1946 г. в Вязьме на площади, носящей его имя, командарму – первому из всех – был поставлен памятник работы Е.В. Вучетича.
Оригинальной работы Мельникова я не видел, но в изд-ве Яуза она явно пострадала. В книге нет списка литературы и сокращений. Плохо с картами: первая размещена аж на 57 с., следующие – на с.149, 165 и 306. Карты немецкие, читаются плохо. Вряд ли Мельников выпустил бы такой необработанный труд.
Данное издание – это подённый дневник 33 А с окт. 41 по апр. 42 г. О Ефремове до окт. 41 г., когда он принял командование, ничего нет.
Много фотографий, минимум опечаток. Книга мне понравилась. Рекомендую её всем интересующимся историей Великой Отечественной, желательно в паре с работой С.Михеенкова.
Скрыть

Революция, как известно, пришла к нам из Петрограда, как и многое другое, зародившись на гнилых невских болотах, которые заселил в свое время Петр I на погибель Романовым. Двух царей убили прямо в столице, последнего увезли вместе с семьей в Сибирь и уничтожили уже там.
Но увезли не из Зимнего, и не с заседания Госсовета, а из дворца в одном из столичных пригородов, судьба которых на фоне происходившего в северной столице оказалась как бы в тени.
В той же тени остаются по сегодняшний день все дворцовые резиденции — Павловск, Ораниенбаум, Царское Село, Петергоф, и, наконец, Гатчина. Все эти города-спутники С.Петербурга/Петрограда издавна создавались и существовали как продолжение императорского царь-града. Они управлялись дворцовым ведомством и были населены специфической публикой, обслуживавшей дворцы царской семьи или получавший пенсию от Министерства Императорского двора за свои прошлые труды. Это был преимущественно средний класс, хотя рабочие и крестьяне составляли небольшую, но (как показало время) активную часть горожан, в частности, Гатчины.
Именно Гатчине посвятила свою интересную обстоятельно документированную работу к.и.н., научный сотрудник Музея г. Гатчины Анастасия Дмитриенко, милая молодая дама. Собрав и обобщив данные документов, собранных ею в девяти архивах (хотя много материалов было уничтожено в годы революции и Гражданской войны), она создала книгу, целью которой было показать те преобразования — от участия в городском самоуправлении до помощи беженцам — которые произошли в Гатчине в 1917 г.
Данный труд, относящийся совсем не к жанру «исторической журналистики», как заявлено автором во введении, а к полноценному академическому исследованию, и вышедший крохотным тиражом в 300 экз., вряд ли приглянется широкому читателю. Он ориентирован на любителей истории, профессиональных и доморощенных, которым я его и рекомендую. Им, безусловно, понравится наличие значительного количества примечаний, трех приложений на 60 стр., включающих список активных горожан и ряд документов того времени, а также очень богатого оформления, фактически иллюстрирующего текст книги.
О чем это издание? Оно показывает, как маленький город (около 17 тыс. населения) стал в 1917 г. ареной политической борьбы. Автор практически поденно фиксирует изменения, происходившие в городе, от первых волнений марта 17 г. после известий об отречении царя до боев между (довольно вялыми) сторонниками республики во главе с Керенским и их противниками в лице матросов и красногвардейцев, убедивших казаков заключить мир ценой обмена Керенского на Ленина.
А. Дмитриенко убедительно показывает, что Гатчина довольно долго становилась «советским» городом. Быстро был создан Временный комитет, но старая власть не торопилась сдавать полномочия и финансы, а Временное правительство, периодически посылая в Гатчину гонцов (вроде Милюкова), не вмешивалась в эти разборки, занятое большой политикой. В результате, местное самоуправление появилось в Гатчине очень нескоро, денег ни на что не хватало, так что даже пришлось ввести чрезвычайные налоги. Пришедшие к власти левые довершили преобразования, от которых Гатчина, скоро ставшая Троцком, уже не оправилась.
На мой взгляд, к минусам этого отличной публикации, ставшей ценным вкладом в копилку региональных исторических трудов, относится большое количество повторов текста (это должен был устранить редактор, которого не было) и некоторые спорные выводы. Например, на стр. 198 автор утверждает, что служащие, получавшие ранее пенсии от упраздненного Министерства Двора, так и не увидевшие решения своей проблемы от Временного правительства в виде общегосударственной пенсии, поддержали Октябрьский переворот. На мой взгляд, большевики, закрывшие банки и лишившие вкладчиков практически всех их средств, отменившие частную собственность и в прямом смысле выкинувшие всех «бывших» на улицу, вряд ли могли вызвать какую-либо симпатию у тех, кто еще недавно служил императору и отечеству, которое большевики, кстати, тоже отменили, как и царя со всеми его атрибутами…

© Как много писателей, как мало читателей… Скрыть

«Мы ленивы и нелюбопытны».
В не таком уж далеком 1824 г. умер Гавриил Иванович Добрынин, штатский полковник (коллежский советник, шестой чин в «Табели о рангах»). Чиновник не мелкий (мог бы стать и генералом, если бы не затеянная Сперанским реформа гражданского управления, согласно которой без университетского диплома путь на самый верх таким, как Добрынин, не имевшим формального образования, был закрыт), но ничем не выдающийся: великих дел не свершал, к ним, как и к известным особам, никак непричастный, ни в особом благородстве, ни в злодействе не замеченный, да еще и проживший весь свой век на окраине империи. В общем, жил-жил, да и помер, мир его праху.
Но от Гаврилы Иваныча, как его называли современники, осталось большее, чем просто послужной список, даже и историкам не очень интересный — воспоминания. Да не просто воспоминания, а уникальные, об эпохе Екатерины II. Обстоятельные (почти всю жизнь свою в них описал), откровенные, ироничные. Специалисты говорят, что таких мемуаров дошло до нас (может, было и больше, но не сохранилось) всего двое — Болотова да Добрынина.
Случайно найденные, они были изданы знаменитым публикатором исторических трудов М. Семевским в его «Русской старине» в 1871 г., а потом отдельным изданием в 1872 г. (тиражом 700 экз.). Внимание записки Добрынина привлекли, были оценены, НО (как любил писать Добрынин) забыты на добрую сотню лет.
Интерес к ним (сначала у краеведов – Добрынин много рассказывал о Белоруссии, где он провел большую часть жизни) возродился лишь в конце 20 в., а вот новое издание его воспоминаний вышло только сейчас, почти что к двухсотлетию его смерти.
Итак, кто же он, сей загадочный и забытый герой? Гавриил Иванович Добрынин (1752 – 1824) был сыном простого священника, которого он лишился в возрасте пяти лет. Мать ушла в монастырь и воспитанием внука занялся дед. Еще ребенком Гавриил был определен певчим к Севскому архиерею (Белгородская губерния), потом, при его приемнике Кирилле Флоринском, стал келейником и секретарем последнего. Не выдержав тяжелого нрава Кирилла, Гавриил в 1877 г. уехал во вновь образованное после раздела Польши Могилевское наместничество, где и стал служить по гражданскому ведомству, став очевидцем и участником долгого пути возвращения Белоруссии в Россию, заверша свой медленный карьерный подъем Витебским губернским прокурором.
Об этом пути — жизненном и служебном — Добрынин написал воспоминания, которые охватывают почти всю его жизнь. Они и писались почти столь же долго, 36 лет (с перерывами). Создавал он их ни для кого — семьей Г.И. Добрынин так никогда и не обзавелся — для абстрактного потомства, чтобы «след оставить». Состоят они из трех неравных (и по объему, и по содержанию) частей, каждая из которых охватывает один из периодов его жизни: детство и служба по духовному ведомству; отъезд в Белоруссию и жизнь там; прокурорство в Витебске, Отечественная война 1812 г., французская оккупация (очень интересно!) и последние годы жизни.
От своих современников и сослуживцев Добрынин отличался скромностью: не пил, не курил, в карты не играл, за юбками не бегал. Друзей не имел, много читал и размышлял. Был человеком честным (ну, с отступлениями, свойственными тому времени, когда от чиновника требовали бескорыстия, а жалованье давали недостаточное, вот и выкручивайся как знаешь, а если семья?) и обладал с детства чувствительным нравом. Поэтому, рассказывая о своей жизни, Добрынин прежде всего вспоминал встреченных им людей, их поведение, разные обстоятельства из жизни, смешные и поучительные. Жизнь была к Добрынину не всегда справедлива, несколько раз он начинал всё практически с нуля, но ни злобы, ни ожесточенности в его воспоминаниях нет. Им свойственна наблюдательность, сухая, с горчинкой, ирония (см. сканы стр. 83-85 и 156-58), готовность посмеяться и над самим собой, признание (в духе того времени) в пороках (скажем, во взятках), тяжеловатый стиль изложения, полный цитат из Священного писания и отсылок к древнейшей истории. Иной раз Добрынин пишет почти и буквально (см. стр. 450) стихами: «не буйны ветры зашумели, не мутная лужа всколебалась, палатные члены всхорохорились» (это о разоблаченных членах казенной палаты, пойманных на незаконном производстве водки). Чего нет, так это выспренности и напыщенности. да что там напыщенность – имя его отца, т.е. отчество автора мы узнаем лишь на 420-й стр.!
Будничная жизнь провинциального духовенства и чиновничества низшего и среднего звена, описанная человеком, погруженным в нее и являвшимся ее частью, но бывшим явно белой вороной среди окружающих, и взирающим на них несколько со стороны — вот чем привлекает нас мемуарный труд Добрынина. Таких церковных иерархов, столь красочно, интересно и с юмором описанных, как Кирилл Флоринский, мне, например, ни в чьих воспоминаниях еще не встречалось. Чиновники, хоть и пришли на страницы русской литературы с рассказов и повестей Гоголя, но в колоритности (а, главное, в первенстве) их изображения Добрынин не отстает от последнего. Правда, о многом Добрынин не упомянул, а жаль.
Рассматриваемое издание было подготовлено и прокомментировано С.И. Григорьевым (ему же принадлежит обстоятельное введение, именной указатель и список церковных и устаревших слов). Качественно и стильно оформленное (твердый переплет, офсетная бумага, минимум опечаток), оно не содержит никаких иллюстраций, но само служит лучшей иллюстрацией провинциального мира екатерининской и александровской России, в каковом качестве я его и рекомендую всем, кому любопытно и не лень узнать побольше об истории нашей страны в последней четверти 18 – первой четверти 19 в. из весьма самобытного первоисточника.

© Как много писателей, как мало читателей… Скрыть

Последний раз покупал номер «Иностранки» лет 25 назад, с тех пор не особенно интересовался. На этот тематический сборник, посвященный западному взгляду на Октябрьскую революцию, обратил внимание, рассчитывая узнать больше о событиях тех лет, с другого, так сказать, берега.
Ожидания не оправдались.
Тому несколько причин. Во-первых, действительно интересных и оригинальных работ в этом номере оказалось совсем немного. Во-вторых, не все они о революции и Гражданской войне, некоторые повествуют о событиях более поздних. Наконец, оформлено это издание не лучшим образом — лишь несколько публикаций сопровождаются адекватными вводными статьями об авторах и их произведениях и комментариями. Основная масса — это голый текст. Голый вдвойне, потому что иллюстраций тоже нет. Тексты даны не в полном виде, что отчасти понятно, но сокращения нигде не оговорены и не объяснены. Отбор текстов для перевода не очевиден с первого взгляда, почему эти, а не другие? Ну, и название самого номера («Россия во мгле») мне показалось очень неоригинальным. За 100 лет можно было бы и что-то посвежее предложить…
Начинается сборник вводной статьей А. Мелихова ни о чем — никакой связи с дальнейшими материалами она, на мой взгляд, не имеет. Далее идут разные по степени знакомства с темой и достоверности тексты. В некоторых много баек, события описаны черной краской, одна картина апокалипсиса сменяет другую. В принципе, наверное, так и виделась иностранцам русская революция. Хотя для американцев, побывавших в революционной Мексике, а для всех желающих в революционном Китае, русские сюжеты не поразили бы. Ну, если только снегами.
Очень часто слишком видно, что автор плохо разбирается в происходящем. Этому особенно не способствует незнание языка, превращающее окружающее просто в фантастические картины, так что начинаешь задумываться, что именно было додумано/придумано, рассказано с чужих слов. Этим грешит текст М.Ч. Ногалеса, танцора фламенко (!), занесенного черт знает каким ветром в Россию накануне революции. С другой стороны, эти сказки («Мартинес, который там побывал») показывают, как воспринимали русскую революции и саму Россию за границей.
Самые достоверные воспоминания, на мой взгляд, принадлежат К. Вендзягольскому (они проверяются по аналогичным отечественным источникам) — их бы перевести полностью. Это и самая лучшая по оформлению работа, спасибо переводчику К. Старосельской.
Любопытны были воспоминания Э. Двингера («Между белым и красным»), но они слишком литературны.
В общем, получилась сборная солянка, ингредиенты которой слишком разные по свежести и сочетаемости, так что готовое блюдо вышло… неаппетитным. Попробуйте его, если есть возможность, но сытость после него не наступит.

© Как много писателей, как мало читателей… Скрыть