Ни один из двух рецензентов, расхваливших эту действительно достойную книгу (фотографов не берем в счет), не написал, чем же интересны эти люди, с чьей перепиской мы можем ознакомиться на страницах данного издания. Да, о Лотмане (наверное) не надо специально говорить, а вот Успенский, скорее всего, фигура не очевидная по своей известности. Не случайно, за десять лет, прошедших с момента выхода этой публикации в свет, немаленький по нашим современным меркам тираж в 3000 экз. не разошелся…
Борис Андреевич Успенский (1937-) вот уже более 50 лет занимается разными проблемами на стыке филологии, языковедения и истории, выпустив десяток монографий и сотни статей (в том числе совместно с Лотманом) о различных проблемах отечественной культуры, начиная со средних веков. Хотел продолжить, но решил остановиться — можно просто посмотреть в интернете, о чем писал и пишет нынешний доктор филологических наук и профессор Высшей школы экономики.
В сборнике представлены письма и телеграммы (последних немного, но тогда так тоже общались, эдакие древние смс), разного объема (от нескольких предложений до нескольких страниц), написанные с 1964 по 1993 гг. Большая часть корреспонденции пришлась на вторую половину 60 – первую половину 80-х гг. Дальше писем становится много меньше (у Лотмана появился телефон!), пока они не прекращаются вовсе: Лотман умирает в 1993 г., Успенский уходит из МГУ и много работает за границей.
Оригинальным это издание можно назвать лишь отчасти — письма Лотмана вышли впервые еще в 1997 г. в книге, подготовленной Б.Ф. Егоровым, откуда и были извлечены все послания к основателя семиотической школы Успенскому. Для данного издания тексты Лотмана были уточнены и дополнительно прокомментированы (составление и обстоятельные примечания О.Я. Кельберт). Успенский признается во ведении к этой книге, что, в отличие от Лотмана, он с письмами последнего обращался менее внимательно, чем его тартуский коллега, поэтому многие или пропали, или еще находятся где-то в его архиве, неизвлеченные.
Оба корреспондента, так как они пользовались официальной почтой, в своих сообщениях острых тем избегали или обходили цензуру при помощи иносказаний. Иногда этот эзопов язык раскрывается в примечаниях, иногда нет. В любом случае, от читателя требуется хорошее знание той эпохи и ее реалий, причем как бытовых, так более серьезных (общественно-политических и научных). Письма Успенского, человека более закрытого, посвящены в основном работе и околорабочим темам, эпистолы же Лотмана касаются, среди прочего, вопросов личных (семья, отдых и проч.), и тем интересней.
Успенский пишет, возможно, несколько кокетливо, что не знает, чем может быть полезно читателю знакомство с их с Лотманом перепиской. Думаю, что это маленькое окошко, бросающее свет не просто на общение двух замечательных ученых и друзей, несмотря на разницу между ними в 15 лет, но и на то время, медленно смещавшееся от позднего Хрущева к раннему Горбачеву, со всеми особенностями и изменениями, связанными с этими личностями. Это было непростое время, наполненное для обоих корреспондентов самыми разными делами и событиями, в том числе и общением друг с другом, для нас — замечательным, в том числе и потому, что такой концентрации интеллекта и интеллигентности люди почти не сохранились. Данную книгу можно выпить одним большим глотком, как кружку пива, но лучше цедить понемного, как бокал с коньяком, растягивая удовольствие.
Эти письма наполнены множеством мелких любопытных деталей тех лет, парой десятков замечательных историй и фраз (больше у Лотмана, см. скан стр. 318-19), характеристикой разных творческих (и не очень) личностей (см. скан стр.221-22), описанием разнообразных научных проектов, где кипели свои, подчас нешуточные страсти.
Качественное по оформлению издание содердит отличную подборку фотографий из семейного архива, именной указатель, список сокращений. Многовато опечаток.
Рекомендую всем интересующимся культурой нашей страны в 1960-80-е гг.

© Как много писателей, как мало читателей… Скрыть

О Петре Андреевиче Вяземском даже говорить ничего не буду. Вы либо знаете, кто это такой, либо нет. И в том, и в другом случае можно найти исчерпывающую информацию о нем в интернете.
Хотя нет, что-то всё же скажу. Вяземский — герой своего времени (точнее, времён). Гуляка, чуть не спустивший на ветер семейное остояние за карточным столом в юности, офицер и участник Отечественной войны. Поэт (хороший и глубокий, особенно в зрелом возрасте). Либерал и во многом из-за этого несостоявшийся чиновник при Александре I. Журналист и критик, друг и сотоварищ Пушкина, бывший под присмотром властей, недоверявшим ему. Сильно поправевший (или ставший более зрелым) с возрастом. Тогда его таланты стали востребованы, сначала осторожно (чиновник в Минфине, потом государственный банкир). Позже — замминистра народного просвещения при Александре II, принятый при дворе и «достигший степеней известных».
Знал, кажется, всех достойных людей своего времени (а жил он долго), как в России, так и за границей, куда часто и подолгу путешествовал. Любящий муж и отец (три дочери умерли, две совсем молодыми). В общем, смог состояться в самых разных ипостасях, но не тогда, не там и не так. Был ли он счастлив? Трудно сказать.
Иногда на такие вопросы лучше всего дают ответы записи «в стол», не для печати, личные дневники. Вяземский дневники вел почти всю жизнь. Часть была опубликована, часть (бОльшая) осталась в рукописи.
Эти поденные записки неоднократно печатались, еще при жизни, потом в собрании сочинений (1883 г.), в трех тт. Самое классическое издание — «Записные книжки (1813-1848)» — вышло в 1963 г. в серии «Литпамятники» под ред. В.С. Нечаевой. В 2003 г. «Захаров» выпустил «Старые записные книжки» Вяземского. В 2017 г. он же дополнил их записными книжками 1813-78 гг. Это издание я буду рассматривать.
Уважаемая Береника очень высоко оценила этот труд. Увы, не могу разделить ее восторгов. С точки самого текста можно оценивать записки Вяземского по-разному (скажу свое мнение чуть позже). С точки зрения оформления — это весьма бедное издание: ни предисловия, ни толковых примечаний (есть ОЧЕНЬ небольшое количество комментариев редактора, абсолютно недостаточное для такого масштабного документа). Иностранные слова и выражения не переведены. Есть вклейка с иллюстрациями, именной указатель (неполный!). Так что знакомиться с этим творчеством Вяземского по данной публикации можно посоветовать только крепко подготовленному читателю, свободно ориентирующемуся в русском и зарубежном 19 в. Широкий читатель не найдет на множество своих вопросов, скорее всего, ни одного полноценного ответа.
Если говорить о самих текстах Вяземского, то они делятся на две группы: те, что готовились к публикации и были должным (но нужным ли?) образом отредактированы, и те, что писались для себя (последняя запись обрывается почти на полуслове, закончить ее Вяземский не успел). Первые интереснее (туда материал отбирался, больше анекдотов), подготовленнее. Вторые не чистились, отражают не причесанные мысли автора, но в них много сора, вещей «для себя», напоминающие записи в современных ежедневниках.
В целом в записах Вяземского довольно много рассуждений о жизни, литературе и проч. Сегодня эти записи не особенно интересны. Но, как и 150 лет назад, любопытны анекдоты — рассказы о разных забавных и поучительных случаях со старшими и младшими современниками Вяземского, нередко сильно приукрашенных.
Ряд записей занимает несколько срок, некоторые — по несколько страниц и напоминают небольшие эссе. Есть любопытные исторические портреты (Александр I, граф Остерман, граф Разумовский). Еще больше рассказов (анекдотов) об анонимах (чьи имена исследователи отчасти раскрыли, но данное издание этого не отразило).
Много рассуждений о жизни Москвы (особенно старой, допожарной) и московских бар.
В непечатанных дневниках много выписок из (преимущественно) французских писателей; значимость которых явно упала за последние 150 лет. Вообще, эти записки, занимающие почти две трети общего объема книги, представляют собой странную смесь дневниковых фрагментов, набросков воспоминаний, писем, цитат из чужих работ. Одновременно здесь множество истинно поэтических наблюдений. Значительная часть записных книжек 1830-70-х гг. содержит заметки, сделанные во время заграничных поездок. Как все такого рода травелоги, имеют тносительную культурную и историческую ценность.
Подводя итоги, скажу так: лучше бы «Захаров» выпустил меньшее по объему, но лучшее по уровню оформления и научного оснащения книгу. В нынешнем виде она не годится ни для широкого читателя, ни для читателя продвинутого. Ну, если только любители литературы готовы будут познакомиться с этой стороной творчества Вяземского.

© Как много писателей, как мало читателей… Скрыть

Человек взрослеет по-разному. Очень многое зависит от окружающей среды – людей, обстановки. От среды зависит, на кого ориентируются подросток – кому подражает, от кого отталкивается.
Плохо, когда такое становление происходит в лагере.
Виталий Семин (1927-1978) написал книгу о том, что выпало ему, 15-летнему интеллигентному, культурному мальчику, которого угнали в 42 г. из родного Ростова-на-Дону в далекую Германию, где до самого конца войны он работал на разных фабриках в качестве остарбайтера.
Вернувшись домой, он считал, что знает о жизни всё, прежде всего плохое.
Как он сам потом писал, ему потребовалось 30 лет, чтобы заставить себя вспомнить то, что ему пришлось пережить, и написать об этом.
В 1976 г. в журнале «Дружба народов» вышла главная книга его жизни – «Нагрудный знак OST», выпущенная отдельным изданием в 1978 г. В 1982 г., посмертно, появилось незаконченное продолжение «Плотина». Переиздавалась она давно – в 1989 и 1991 гг.
Остарбайтеров - белых невольников из славян на захваченных немцами землях - трудилось свыше пяти миллионов: поляки, украинцы, белорусы. Русских было меньше, много было военнопленных, женщин, подростков.
Немцы были хозяевами, господами.
Понять это мальчику, воспитанному в духе интернационализма, было трудно.
Вот одна цитата.
«Не могу подавить надежду, что кто-то из немцев хоть в этот перерыв поделится хлебом. Это даже не надежда, а голодный спазм, с которым не совладать. Не дали ни разу. И сейчас, через много лет после войны, я испытываю страх и стыд: ведь все мы люди. Я долго не решался об этом написать. Раньше мне другое казалось страшней. Но постепенно самым удивительным мне стало казаться то, что никому из многих сотен молодых и пожилых, веселых и злобных в голову не пришло дать мне хлеба. У меня ведь особый счет. Они взрослые, а я мальчишка. Я сам был разочарован в себе. Мое лишенное белков, солей, витаминов, истерзанное усталостью тело не давало мне секундной передышки. Страдание переутомлением, голодом, страхом, лагерным отчаянием было так велико, что тело становилось сильнее меня. Только бы сесть, лечь, прижаться к теплу. Они тоже жили на карточки. Сверхнапряжение государственной злобы, оплетавшее их, я чувствовал сильнее, чем они. Было нелогично дать мне хлеба. Но должна же была у кого-то из них в один из рабочих перерывов появиться такая нелогичная мысль!»
Отсюда шло и другое. Рассказывая про главного инженера Шульца, Семин пишет: «Он был высок и, должно быть, красив. Говорю «должно быть» потому, что я физически не мог тогда подумать «Этот немец высокий и красивый». Раньше шло слово немец и уничтожало другие слова» (с.97).
Тоже чувствовал, наверное, и воевавший Павел Луспекаев. Когда на гастролях в ГДР немецкие актеры пригласили ленинградских коллег в гостиничный ресторан, заказав бутылку шнапса, Луспекаев сказал Олегу Басилашвили: «На такую компанию, да одна бутылка! У нас там еще осталось в номере-то? Принеси, будь добр». Басилашвили принес, и Луспекаев произнес тост: «В замечательном городе Берлине, чистом, красивом, где даже в гостиничных номерах – легчайшие пуховые перины…» - и неожиданно закончил: «Моя бы воля, построил бы вас в ряд, вывел в чистое поле, и из пулемета…»
«Нагрудный знак OST» и «Плотина» - это огромная панорама лагерной жизни, большое полотно разнообразных лиц и ситуаций.
Читать все это тяжело – не из-за жестокости изображенных сцен, а из-за обыденности и целостности той конструкции, которую возвели немцы. В Освенциме и других концлагерях немцы сжигали евреев, по всей Германии на их проклятых фабриках из-под палки трудились оставленные в качестве рабов другие народы – славяне, французы, итальянцы.
Но знать и эту страницу истории Европы и цивилизации надо, тем более, что из сотен тысяч побывавших в Германии лишь единицы написали об этом.
Данное издание получилось вполне качественным – твердый переплет, офсетная бумага, совсем мало опечаток. Нет фото, а жаль. Титульный роман занимает 400 стр. общего текста, повесть «Плотина» - 180 стр., приложения – 30 с небольшим стр. Есть введение Павла Поляна на пять стр., примечаний нет.
Читать можно медленно, по частям, как понемногу принимают горькое, но нужное лекарство. Решайте сами, надо ли вам это.

Как много писателей, как мало читателей… Скрыть

Начало рецензии см. здесь: http://www.labirint.ru/reviews/show/1440993/
На первом месте стоит быт, повседневные хлопоты. Именно этим дневники и интересны прежде всего. Причем быт не сугубо личный, о общий, коммунальный – магазины, очереди, больницы, разговоры, слухи. Такого рода записей тогда мало кто делал, а сохранилось их еще меньше.
Дети, бывшие когда-то утешением и смыслом жизни, уходят: в прямом смысле любимая младшая дочь, скончавшаяся в 1933 г. 11-летней (боль ее утраты на всю жизнь сохранилась с Шапориной), в переносном удаляется, выбрав отца, старший сын. Шапорин-отец детьми никогда не интересовался, заведя же новую семью, вообще перестал их поддерживать, поэтому все заботы были на Любови Васильевне.
Записи 1930-х гг. — это не только интимные личные переживания. Это очень откровенные, можно сказать, бесстрашные рассуждения о советской власти, ее вождях, советских людях. Такого не встретишь, пожалуй, ни в одном сохранившемся дневнике тех лет.
Потом пришла война и блокада. Записи (очень подробные) о последней занимают почти двести страниц первого тома и читаются очень тяжело. Войну и блокаду Шапорина считала главным событием своей жизни.
Но с войной испытания не кончились. Очень несоветский и предельно антибольшевистский человек (смерти Сталина Шапорина ждала всё время, как и суда над ним — первому свидетелем она стала, а вот до второго не дожила), Л.В. Шапорина никогда не служила, как остальные советские люди, работая по договорам, и находилась вне системы. Поэтому многие события тех лет она наблюдала со стороны, но многое коснулось ее предельно лично. К последнему надо отнести репрессии — она видела, как арестовывали, лишали жилья, ссылали целые семьи. Но Шапорина не была пассивным наблюдателем. Активная помощь другим всегда была ее кредо и смыслом жизни. В этом ей, безусловно, помогала истинная вера. В 1937 г. она взяла на воспитание двух дочек ее хороших знакомых, арестованных и сосланных по ложному обвинению. Потом она также будет воспитывать внуков, вкладываясь в них без отдачи (одна из воспитанных ею девочек, став взрослой, отсудит у нее комнату). Работы и денег не было, приходилось работать кем угодно, лишь бы выжить, продавать вещи. Не было пенсии, зато везде были очереди. При этом Л.В. не была белоручкой — она действительно умела всё.
Страдая, на жизнь Шапорина особенно не жаловалась, просто выживала. При этом наблюдала за всем происходившим и анализировала увиденное и услышанное. Ее записи — пример того, что советские люди всё прекрасно понимали и не были совсем уж одураченными идеалистами. Запись от 8 октября 1941 года: «Мотя, санитарка детского отделения: «Сами мы виноваты». — «Чем же мы виноваты?» — «А тем, что на всех собраниях руки поднимали». 31 августа 1941 г.: «Ленин был неумный и никак не государственный человек… пошедший на компромисс с немцами, чтобы сделать свой эксперимент». 14 октября 1941 г.: «Взята Вязьма, вчера Брянск, Москва постепенно окружается. Что думают и как себя чувствуют наши неучи, обогнавшие Америку. На всех фотографиях Сталина невероятное самодовольство, каково-то сейчас бедному дураку, поверившему, что он и взаправду великий, всемогущий, всемудрейший, божественный Август». Запись от 19 февраля 1944 г.: «По тем же слухам [имеются в виду рассказы возвращавшихся в Ленинград военных корреспондентов], расстрелянные в Катынском лесу поляки – это дело рук НКВД, служи хоть десять панихид».
Читать эти дневники тяжело. Л.В. Шапорина тщательно (хотя отчасти и бессознательно) фиксирует уход (уничтожение) целой культуры, оставаясь до самых последних дней ее носителем. И как носитель этой культуры она становится все более чуждой окружающему ее миру, даже детям и внукам. Знавшая множество людей, к концу жизни она остается совершенно одинокой — вокруг нее в прямом и переносном смысле кладбище, а она его смотритель.
Теперь в сторону: оформлено это издание качественно. Помимо вступительной статьи от составителя этого двухтомника В.Н. Сажина, имеются обстоятельные комментарии (его же) почти на 140 стр., аннотированный именной указатель (почти на 130 стр.!), две вклейки с ч/б иллюстрациями разного качества.
Конечно, рекомендую эту замечательную книгу всем интересующимся историей нашей страны в 20 в., но думаю, особой радости вы не получите — этот тот опыт, что не обогащает и не очищает, а лишь добавляет печали.

© Как много писателей, как мало читателей… Скрыть

Никак не думал, что эта массивное академическое издание привлечет столько читателей! Хотя книга во всех отношениях весьма достойна этого внимания.
Вышедшая впервые в 2002 г., она была переиздана (с изменениями и дополнениями) в 2014 г., потом снова в 2016 г. Возможно, что и нынешний тираж в 1500 экз. разойдется достаточно быстро.
Автор данного исследования - Александр Юрьевич Рожков (1958-), отечественный историк и культуролог, д.истор.наук, зав. кафедрой социологии Кубанского государственного университета. В 2003 г. именно этой книгой он защитил докторскую диссертацию в Краснодарском госуниверститете культуры и искусств. Бывший военный, политработник, подполковник запаса. Еще в начале 1990-х гг., переквалифицировавшись на историка, начал работать над темой «Молодой человек в годы нэпа (На материалах Юго-Востока России)", защитив на ней кандидатскую диссертацию. Именно архивы и иные материалы южных регионов нашей стране легли в основу рассматриваемой книги.
Это удивительно хорошо продуманная и написанная книга. Честно, от бывшего политработника не ждал такой глубины и отделанности научного труда.
Привлекает он не только качеством самой работы, но и темой. 1920-е гг. нам известны не очень хорошо, эдакий провал между 1910-ми императорской России и СССР 1930-х гг. А ведь время было знаменательным: бурное, богатое содержанием и возможностями. При этом жили люди очень бедно... И если разные социально-экономические и политические вопросы, пусть и по-разному, но, в общем и целом освещены в науке, то повседневная жизнь того времени представляется какой-то бледной, размытой картинкой, где мелькают деревенские мужики, комсомольцы и пионеры, партийцы и беспартийные, красноармейцы в буденновках, рабфаковки в юнгштурмовках и прочая разнообразная публика.
Выбрав три социальные группы, А.Ю. Рожков обстоятельно показал их формирование и развитие с первых лет советской власти до конца 1920-х гг. Взяв за основу быт трех молодежных групп переходного периода — от ленинского военного коммунизма через ленинский же нэп к новому военному коммунизму Сталина — автор проанализировал на основе огромного массива источников (архивы, СМИ тех лет, воспоминания, научные труды), чей перечень занимает в книге почти 100 (!) стр. не только и не столько быт, сколько историю страны тех лет.
Он убедительно продемонстрировал, что власти и общество искали разные пути развития, обильно и малоудачно экспериментировали (одни опыты над школой чего стоили!), серьезно расходясь в целях и возможностях. Было еще достаточно много разных центров сил (церковь, семья и др.) и они влияли на происходящее в стране. Интересно показано, как на протяжении 1920-х гг. возникала новая молодежь, уже не знавшая к концу 1920-х многих реалий предреволюционной поры. Из этого, доставшегося от капитализма человеческого материала, и лепила советская власть нового гомо сапиенс, попутно ликвидируя как лишние и бесполезные все старые общественные группы и слои.
Все три раздела четко структурированы по единому шаблону, от разбора понятий и обозначения рассматриваемых в главе институций до оценки нормы и отклонения этой социальной группы, причем все проверяется автором на разнообразных, тщательно документированных примерах.
Отмечу отличное оформление: твердый переплет, две вклейки с фото, списки источников и литературы, примечания.
Очень рекомендую всем интересующимся историей советского общества эту недешевую, но удивительно удачно сочетающую академическую глубину с доступностью изложения работу.

© Как много писателей, как мало читателей… Скрыть