Собираясь читать эту книгу, я морально готовился к тому, что это будет тяжелое чтение. Дневники подростков о пережитом ими и их родственниками геноциде не могут быть легким чтением. Даже если юноша или девушка не вполне понимают происходящее или стараются изолироваться от творящихся вокруг ужасов, пишут о первых любовных переживаниях, дружбе, разных внутрисемейных делах, кошмар, окружающий их, все равно дает о себе знать. Еще хуже, когда дети начинают воспринимать насилие и смерть как естественное.
На удивление, записки Виктора и Тамары Лазерсон если и поразили меня, то скорее какой-то обыденностью. Причем это не та обыденность, когда трупы и убийства перестают замечать. Это та обыденность, в которой жизнь в гетто и жизнь сама по себе идут параллельно. Я понимаю, что в 15 лет очень хочется жить, я отдаю себе отчет, что никогда в жизни не испытывал ничего даже отдаленно напоминающее то, что прошли Виктор и Тамара Лазерсон, но сами дневники (их очерки – другое дело) удивили меня.
Вот несколько цитат. «Случаются еще разные инциденты между нами и не совсем нормальными немцами, но намного реже, чем в прошлом году. Например: в одной бригаде недавно нашим на обед сварили кошек. Конечно, никто их не ел. Пожаловались начальству, которое поддержало нас. Ну мало ли попадается ненормальных людей» (заметка от 13 нояб. 42 г.). «Комендант выгонял из домов людей, чтобы посмотрели на повешение. Я, взбалмошная девчонка, не смогла преодолеть любопытство и тоже пошла смотреть. Картина вовсе не такая жуткая» (заметка от 18 нояб. 42 г. о казни узника гетто, задержанного при попытке бегства и оказавшего вооруженное сопротивление). «В гетто ввозят дрова и продают по доступным ценам» (от 20 янв. 43 г.). «В гетто все очень дешево» (от 26 янв. 43 г.). «Провожу время: купаюсь, плаваю. Стоят чудные летник дни» (от 1 авг. 43 г.). «Сегодня кончила жатву, убрала все со своего огорода. Прилагаю список урожая: морковь – 35 кг, свеклы – 42 кг, помидоров – 50 кг, картофеля – 2 центнера» (от 9 окт. 43 г.). «С пищей у нас сейчас вроде лучше стало: есть и сало, и масло» (от нояб.14 43 г.). Конечно, в дневниках встречаются и голод, и холод, и зверские убийства детей и женщин, и массовая отправка в «Ригу» (т.е на смерть), и обреченность, и безысходность, и тоска, но только по дневникам гетто не чувствуется. Созданные уже после освобождения очерки брата и сестры, несмотря на их литературность, написаны людьми, осознавшими свою обреченность и чудо своего спасения.
Общий объем дневника Тамары Лазерсон – 80 стр., очерка «В укрытии» - 30 стр., дневника «Под Советами» - 35 стр., воспоминаний Виктора Лазерсона о геотто – 10 стр., т.е. собственно свидетельств того времени в книге относительно немного. Остальное – это очерки, созданные годы спустя, стихи (простите, слабые). Минусом, на мой взгляд, стало то, что в этом издании мало сопутствующих материалов – примечаний, сопроводительных документов – позволяющих лучше понять описываемое. Помогает очерк Павла Поляна о Каунасском гетто.
Читая записи, сделанные в 1942-44 гг. Тамарой и Виктором Лазерсонами, я все время сравнивал их с дневниками другого узника другого гетто - Григория Шура из Вильно (Вильнюса), которая не в пример лучше помогает представить себе тот мир "Евреи в Вильно", изд-вл "Образование - Культура", СПб., 2000). Да, ее писал взрослый, все понимавший человек. Но она стала событием, как и его жизнь, хотя он дожить до освобождения не смог. Так же рекомендую прочитать воспоминания Исаака Клеймана "Рига. Гетто", вышедшие в книге "две судьбы в Великой Отечественной войне" (СПб., Гуманитарная академия, 2006). Книга Лазерсонов - это взгляд не в упор, а вскольз.
В целом, не желая никого обидеть, честно признаюсь в разочаровании от этого издания, выпущенного на хорошей бумаге, с большим количеством иллюстраций хорошего качества, но не вызвавшего у меня того душевного волнения, как можно было бы предположить. Я ждал другого – не ужасов, но тех свидетельств очевидца, которые не заменит ни один документ. А получилось так, что документы по-прежнему выступают лучшим источником. Виктору и Тамаре повезло, но по этой книге это как-то не чувствуется, что они вырвались из ада, извините…
PS. Фото не из книги, но про гетто. На них жертвы и их палачи. Скрыть

Николай Николаевич Головин – автор многочисленных работ, посвященных истории России и ее армии (царской и Добровольческой) в начале 20 в., а также теоретических исследований проблем войны.
Н.Н. Головин был из тех русских военачальников, который пришел в военную литературу с полей сражений. В годы Мировой (или Второй Отечественной) войны он был штабным работником армейского уровня, так что описанное видел не только из кабинета ученого-исследователя, но и с боевых позиций, пройдя со своими частями весь выпавший России путь поражений и побед. До этого он был профессором Николаевской академии Генштаба, причем профессором прогрессивным, постаравшимся свои взгляды реализовать в деле.
Его книги, таким образом, объединяют серьезную теоретическую подготовку и знание академических основ военного дела с навыками боевого генерала.
Рассматриваемая работа, впервые вышедшая в Париже в 1939 г. под названием «Военные усилия России в Мировой войне», уже неоднократно издавалась в России. Данный выпуск – не самый удачный. Пустое предисловие О.Гончаренко, практически ничего не сказавшего об авторе и его личном участии в войне, подробно описавшим историю создания книги, но совершенно умолчавшем о ее историческом значении – какое впечатление вызвала после выхода в свет, какую роль в изучении вообще войны и войны мировой в частности сыграла эта книга, какие идеи были приняты и продолжены, какие позиции потребовали уточнения, где Головин (возможно, в силу отсутствия точных данных) ошибался, и проч. К тому же Гончаренко заявил, что-де после революции в Советской России никаких серьезных трудов по истории мировой войны не выходило, так власти не были заинтересованы в этом. Головин же в своей книге неоднократно на эти исследования ссылается и активно пользуется ими.
Примечания к тексту, кроме авторских, отсутствуют, указателей нет, иллюстрации даны самые банальные, переходящие из книги в книгу. Ну, твердый переплет. Бумага газетная. Даже опечатки присутствуют. С точки зрения новизны, ценность данного издания никакая. Лучше читать то, что в 2001 г. вышло в Кучковом поле. Да еще и название зачем-то переделали – книжек под этим заголовком – море. В общем – тьфу. Обычный продукт от издательства Вече.
Остается содержание. А вот здесь – настоящий кладезь. На фоне множества других работ по истории Первой мировой, и прошлых лет, и нынешних, труд Н.Н. Головина нисколько не потерял своего значения.
Автор действительно взял тот аспект участия России в мировой войне, который долгое время (да и сегодня, чего уж там) оказывался за бортом вполне серьезных писателей, как историков, так и мемуаристов, или серьезно искажался в угоду тем или иным личным или политическим обстоятельствам.
Н.Н. Головин, писавший свою книгу, замысленную как часть обстоятельного труда «Социология войны» (для представления о масштабах работы Головина рекомендую выпущенный Астрелью в 2008 г. сборник ГОловина "Наука о войне"), накануне Второй мировой, попытался в ней обобщить опыт Первой и развеять некоторые, наслоившиеся за два десятилетия с ее окончания, мифы.
Он начал с того, что при оценке потребовавшегося в течение войны напряжения России в начале 20 в. был распространен такой подход: возможности России оцениваются пропорционально численности ее населения и размерам ее территории, применяя масштаб Западной Европы. Поэтому существовал своего рода «мираж» колоссальных возможностей, созданный колоссальностью размеров России.
Дабы избежать подобной ошибки, автор посвящает три первые главы своего труда рассмотрению условий, определявших возможности России проявить то высокое напряжение, которого потребовала от нее большая европейская война. Эти главы посвящены вопросу о всеобщей воинской повинности и устройству российской вооруженной силы, делая вывод, что реально Россия располагала вполне ограниченным человеческим ресурсом, который и был в значительной степени израсходован к 1917 г.
Вторая (основная) часть книги (главы 4-9) посвящена изучению военных усилий, которые потребовались от России – сколько было призвано, сколько числилось за фронтом, сколько за тылом, сколько потеряно, как снабжалась (точнее, недоснабжалась) императорская армия всем необходимым – от оружия и боепитания до продовольствия и фуража. Все цифры сверяются по имеющимся источникам и перепроверяются автором.
Последние две главы раскрывают ход войны и настроение армии и тыла в кампании 1914, 1915 и 1916 гг., а также разложение армии в 1917 году. Эти две главы в какой-то степени вторичны, но все равно интересны и полезны.
С целью избегнуть в этих главах субъективности в оценке явлений автор постоянно предоставляет слово другим участникам событий, причем старается обеспечить по возможности всестороннее освещение исторических фактов. Этим объясняется обилие выдержек в тексте и документов в приложении. Приводимые цитаты нередко занимают по пять-десять страниц, давая читателю возможность ознакомиться с тем или иным документом.
К тому же по всему тексту даны разнообразные таблицы, не перегружающие, а дополняющие книгу. Читать ее достаточно легко, хотя это не популярная, а вполне серьезная научная работа.
Всячески рекомендую ее всем интересующимся историей нашей страны начала 20 в., в частности историей Первой мировой. Это действительно классический труд, за прошедшие 75 лет ничуть не утративший своей ценности.
PS. Вопрос – почему на обложке данного издания выставлена цитата из предисловия Генерал-майора в отставке И. С. Даниленко и подполковника И. В. Образцова к изданию труда Головина, вышедшего в издательстве Кучково поле в 2001 г.? Кстати, это было полноценное издание, с хорошим послесловием И.В. Образцова «Неизвестный анализ первой мировой».

Как много писателей, как мало читателей… Скрыть

Если посмотреть на фотографии Нины Ивановны Гаген-Торн (1901-86), то почти на всех она улыбается. А ведь жизнь была ох какая непростая – и у всей страны, и у нее лично…
Выросла в интеллигентной семье. Еще школьницей приняла революцию как идею и долго в нее верила (в 20-е гг., на теплоходе, вышла в высоких сапогах, кожаной куртке и красной косынке на палубу первого класса, где сидели нэпманы, и специально, чтобы их позлить, пела революционные песни).
Любила жизнь и людей, видела в людях хорошее, стремилась ко всему новому и приветствовала его везде, где встречала. Но прекрасное находила и в уходящем, даже старалась сохранить его. Наверное, характер «бродяги», как она сама себя называла, привел и к выбору профессии – стала этнографом. Ездила по русскому Северу, записывала «старину».
Вышла замуж, родила двух дочек, моталась по стране за мужем, преподавала, подготовила диссертацию. Не успела. В 1936 г. попала на пять лет в лагерь, на Колыму – за что, так и не поняла, с обвинением ее познакомили лишь в конце 1940-х г. Чудом вышла на свободу в 42 г., защитилась, а 30 декабря 47 г. арестовали и как повторницу отправили еще на пять лет в лагеря, сначала в Мордовию, потом в Сибирь. Уже в 54 г. вышла на свободу, вернулась к уже взрослым дочерям в родной Ленинград. Занималась наукой, писала и печаталась.
Повезло.
Не верите? На допросах 36 г. не били. Она встретила множество интересных людей, побывала в таких местах, куда другие этнографы и попасть не могли. Могла даже заниматься творчеством. Во время второй ссылки умудрилась написать воспоминания о юности – которые, конфискованные, ЛАГЕРНЫЙ УПОЛНОМОЧЕННЫЙ ХРАНИЛ, А ПОТОМ ОТПРАВИЛ ЕЙ ПО ПОЧТЕ!!!
Почему? Наверное, она была хорошим человеком, который должен был остаться в живых и написать обо всем увиденном?
Представленные в данной книге воспоминания неоднородны. Первая часть («Юность») рассказывает об учебе в университете и поездках по стране. Это интересно, но относительно – рассказ на 100 стр. о поездках студента-этнографа по русскому Северу может быть привлекателен не для всех, хотя написано здорово. Вторая и третья часть – это повествование о первом и втором лагерных сроках (объемом в 230 стр.) – лучшая часть этого сборника, включает собственно воспоминания и отдельные художественные рассказы, написанные явно по личным впечатлениям.
Т.е. вышло не вполне хронологично и с разной степенью подробности, но ярко и откровенно.
Много стихов самой Нины Ивановны (разных, в том числе и очень хороших). Подборка фотографий из домашнего архива. Офсетная бумага, твердый переплет. Мало опечаток. К сожалению, всего 17 примечаний на всю книгу.
Предложенный Ниной Ивановной опыт жизни бесценен. Кого и чего она только не видела. И неотказавшихся ленинцев, и истинно верующих, не шедших на сотрудничество с властями, и одинаково беспощадно истребленных.
Вот два примера из лагерного сопротивления. «Другой мой следователь поставил меня у стены. Потребовал, чтобы я подписала протокол с чудовищными самообвинениями. Я отказалась. Устав, не зная, что делать, он подскочил, разъяренный, ко мне с кулаками:
- Изобью! Мерзавка! Подписывай! Сейчас изобью!
Я посмотрела ему в глаза и сказала раздельно:
- Откушу нос!
Он всмотрелся, понял, что так и будет, отскочил и застучал по столу кулаками» (с.234).
«Зимой группу монашек выгнали за зону – разгружать вагоны дров. Они встали и стали петь.
- Пустите собак! – крикнул начальник лагеря.
Овчарок спустили, они кинулись. Женщины стояли неподвижно, медленно крестя воздух перед собой. Собаки остановились: они приучены бросаться на сопротивляющегося или бегущего. Неподвижность и бесстрашие смутили собак. Они взлаивали, поворачивали головы к вожатым: «Что делать?» Начальник приказал отозвать собак» (с.277).
Думаю, надо прочитать для общего развития каждому интеллигентному человеку. В этой же серии рекомендую воспоминания Адамовой-Слиозберг "Путь", сидевшей вместе с Гаген-Торн.

Как много писателей, как мало читателей… Скрыть

О войне написано многое и многими. Мы — наверное — понимаем (на умозрительном уровне), что война, по определению, дело ужасное, порождая плохих людей в большем количестве, нежели уничтожая их. Воспоминания ветеранов чаще связывают со всем плохим врага, опасность быть убитым/искалеченным, голод, холод. Но народная война — а Великая Отечественная была именно такой — отправляет на фронт всех, а не только тех, кто храбр, готов жертвовать собой, ставит Родину выше своего блага и даже жизни. На войне, как в бане, люди обнажаются перед лицом смерти и не скрывают своих качеств. Зачастую эти качества становятся только заметнее.
Память (а через нее и воспоминания) плохое обычно отсеивает или уводит на задний план. В дневниках люди более откровенны. Они пишут о только что имевшем место без оглядки на будущее и не оценивая это с высоты прожитых лет.
Но военных дневников осталось мало. Распространенное представление о том, что их запрещено было вести, не подкреплено известными документами. Другое дело, что вести их было и некогда, и хранить особенно негде. Писать откровенно, к тому же, готовы были не все – мало ли что… Я уж не говорю про то, что особенно грамотных тогда было не так уж и много.
Владимир Натанович Гельфанд (1923-83) был графоманом. Писать они не просто любил — он жить без этого не мог. Мечтая стать писателем, он всю войну писал письма (своим друзьям, родственникам, случайным знакомым, за своих малограмотных солдат). Более того, он всю войну вел дневник. Дневники эти дают возможность посмотреть на фронтовую жизнь глазами обычного советского юноши, грамотного (но не очень образованного), очень патриотически настроенного (вступившего на фронте в партию), совсем не военного по характеру, еврея.
Родом с Украины, он был призванным в армию весной 42 г. и после трехнедельной подготовки сержантом-минометчиком попал на Харьковский фронт, а точнее, в Харьковскую катастрофу. Его часть была окружена, оказалась в окружении. Гельфанд смог выйти из него, был переброшен на Сталинградский фронт, в конце 42 г. ранен. После долгого лечения попал как образованный (восемь классов!) в школу младших лейтенантов и с осени 43 г. почти до самого конца войны был на фронте командиром минометного взвода. Прошел Украину, Польшу и Германию. В последней задержался в составе оккупационных частей до конца 45 г. После войны окончил историко-филологический факультет Молотовского госуниверситета (Пермь) и преподавал историю, русский язык и литературу в разных средних и профессиональных учебных заведениях. Всё время писал, его изредка печатали в разных местных газетах. Писателем не стал. Мы от этого ничего не потеряли (писатель они был никакой). Дневник хранил (вместе с огромным архивом писем и фотографий).
Отец трех сыновей. Дети и вдова уехали в 90-е гг. в Германию, вместе с этим архивом. Там дневник стараниями младшего сына был приведен в читаемый вид и в 2005 г. частично издан (вышли немецкие фрагменты дневника), в Германии и Швеции, став местным бестселлером (см. здесь http://www.gelfand.de).
Гельфанд был человеком сложным. С детства у него плохо получалось сходиться с людьми, он был слабым физически и морально. Его преследовали сверстники, били и оскорбляли сверстники и сослуживцы, на фронте командиры и подчиненные (!). Обо всем этом он пишет, и очень откровенно. Сержант, потом лейтенант Гельфанд не умел постоять за себя, дать отпор, а пытался говорить с теми, кто понимал только грубую силу. Вместо этого оп писал на них рапорты, чем еще больше раздражал всех.
Война была не его делом, он хотел быть политруком, но при этом трусом В. Гельфанд не был, воевал храбро и уверенно, любил находиться на передовой. Смерть его обходила (он дважды уступал свой окоп другим, а потом туда попадали снаряды). Наградами его обходили командиры, в том числе и из-за антисемитизма, о проявлениях которого он пишет много. Правда, пребывание на передовой чередовалось у него с (нередко длительным) нахождением в тылу, в резерве.
О его дневнике знали многие, но никто не препятствовал вести его, один политрук даже советовал, что надо записывать.
Гельфанд был продуктом советского общества, обожал Сталина и Вышинского, верил всему, что писали советские газеты. Поэтому его дневник — это взгляд советского человека, который фиксирует при этом всё. Очень интересны страницы об отступлении Красной Армии 42 г., о поведении советских военнослужащих в Германии. Очень хорошо показана мелочная, повседневная, негероическая армейская жизнь.
Не весь дневник сохранился хорошо, много записей потеряно. Данное издание подготовлено О.В. Будницким, д. ист.н., профессором Школы исторических наук "Высшей школы экономики" и его коллегами. Великолепный по содержанию и оформление труд: введение Будницкого на 25 стр., примечания почти на 160 стр., именной указатель, подборка фото из домашнего архива. По годам дневник распределился так: 25 стр. на 41 г., 70 на 42-й, 130 на 43-й, 135 на 44-й, 120 на 45-й и 70 на 46-й.
Дневник В. Гельфанда вызовет, скорее всего, чувства противоречивые, может показать нам личность несимпатичную, но я рекомендую посмотреть на войну глазами сержанта и лейтенанта Гельфанда. Такой вы ее, наверное, еще не видели.

© Как много писателей, как мало читателей… Скрыть

Когда я был школьником, я читал (и перечитывал) книгу Кона "Легенды и мифы Древней Греции". Нравилась она мне очень. Книги Гаспарова мне встретились гораздо позже, а жаль...
Кто такой Михаил Леонович Гаспаров (1935-2005)? Стиховед и филолог-классик, переводчик античной, средневековой и современной поэзии и прозы. Академик РАН (1992). Лауреат Государственной премии России (1995), Малой премии Букера (1997; за сборник «Избранные статьи»), премии имени Андрея Белого (1999; за книгу «Записи и выписки»). Главный редактор «Мандельштамовской энциклопедии» и член редколлегии «Литературных памятников», «Вестника древней истории» и многих других отечественных и зарубежных изданий. Автор примерно 300 работ. Таких людей и ученых у нас было немного – он, Лотман, Аверинцев… Не осталось уже никого. Но есть их книги.
"Рассказы о древнегреческой культуре" – одна их таких книг. О чем она? Как писал сам Гаспаров, она о том, каким запомнили свое прошлое сами древние . Можно ли судить о человеке по тому, что он сам о себе рассказывает, спрашивает Гаспаров, и сам же отвечает – можно: даже когда человек присочиняет, мы видим, каков он есть и каким ему бы хотелось быть. Вот так же можно судить и о целой древней культуре – по её рассказам о себе.
Всё, что для нас сейчас само собой разумеется, когда-то было открыто впервые. И то, что надо слушаться закона; и то, что параллельные прямые нигде не пересекаются; и то, что биение пульса в человеке – от сердца; и то, что мысль о вещи может больше о ней сказать, чем взгляд на эту вещь; и то, что интересные истории можно разыгрывать в лицах и тогда это называется "драма".
Из столетия в столетие в учебниках математики переписывались почти те же определения, какие были когда-то даны Евклидом; а поэты и художники упоминали и изображали Зевса и Аполлона; Геракла и Архимеда, Гомера и Анакреонта, Перикла и Александра Македонского, твёрдо зная, что читатель и зритель сразу узнает эти образы. Поэтому лучше узнать древнегреческую культуру – это значит лучше понять и Шекспира, и Рафаэля, и Пушкина. И в конечном счете – самих себя. Потому что нельзя ответить на вопрос: "кто мы такие?", не ответив на вопрос: "откуда мы взялись?"
Прочитав эту увлекательную работу, вы узнаете, что общего между словами "космос и косметика", "гимназия и гимнастерка", "метрополитен" и "митрополит", "плазма" и пластилин", "театр" и "теория", "энергия" и "каторга".
Филолог и переводчик В.Сонькин писал в своих воспоминаниях о Гаспарове, что он спросил как-то у того, почему Гаспаров не пишет «Занимательный Рим». Ответ последнего сводился он к тому, что это, в сущности, уже новая история — римляне не успели вполне мифологизировать свою цивилизацию, от нее не осталось сказок — только истории, в основном про доблесть — и про это в таком же тоне, как про Грецию, рассказать не удастся. Может, кто-нибудь за это и возмется…
Для тех, кому захочется прочитать и другие популярные книги Гаспарова, рекомендую вот эти две: "Рассказы Геродота о греко-персидских войнах и еще о многом другом" и "Зaнимательная мифология: Сказания Древней Греции". Можно читать вместе с школьным учебником по истории, можно и вместо… Скрыть