Уникальное, очень стильное, прекрасно оформленное литературно-художественное издание, удивительным образом передающее дух ушедшей эпохи. Всего представлено более 500 детских фотографий и открыток дореволюционного периода (преимущественно постановочные (студийные), главные герои которых – дети представителей различных сословий: дворянства, священничества, военных, чиновников). Помимо несравнимого удовольствия от простого лицезрения милых мордашек, очень интересно рассматривать детали одежды детишек, их родителей, нюансы интерьеров фотостудий и жилых помещений. Поистине экскурс в моду и стиль вековой давности. Книга состоит из 11 тематических разделов, в каждый из которых включены текстовые выдержки о детстве и о том, что с ним связано (игры и игрушки, праздники, одежда) как из литературных произведений, так и из личных воспоминаний. Среди авторов: М. Добужинский, В. Верещагин, Е. Шварц, А.Цветаева, П. Граббе, Т.Карсавина и многие другие. Кроме фотографий, множество "карандашных" и "силуэтных" иллюстраций. Фотографии и иллюстрации выполнены в оригинальных черно-коричнево-серо-белых тонах, местами отретушированы. Каждая страница имеет оригинальное оформление. Прекрасная полиграфия, фотографии высокого качества. Мелованная бумага. Большой формат. Суперобложка. Напечатано в Латвии. Тираж 2 т. экз. Отличный вариант как для подарка, так и для приобретения в "семейную" библиотеку. Скрыть

Данная книга – большая редкость. Лев Лосев (уже, к сожалению, покойный) – знаковая фигура советской (а потом и русскоязычной) литературы 1970-2000-х гг. Прекрасный поэт (как-то мало оцененный на Родине, где вышло всего несколько его книжек), интереснейший мемуарист, которому есть что рассказать о своих современниках (а у него в друзьях были многие, один Бродский чего стоит!) – там и стоит искать его беллетристических размышлений о Бродском – но при этом с тактом и талантом рассказавший не все и тактично умолчавший или неотозвавшийся о том, чему были посвящено целые книги иных "воспоминателей", серьезный исследователь, автор работы "Эзопов язык в русской литературе", написал – подчеркиваю – "литературную" биографию своего друга и старщего товарища (при этом, по воспоминаниям друзей Бродского, последний к Лосеву всегда относился именно как к старшему и считал его и Евг.Рейна своими учителями в литературе). Лосев сразу же ограничивает свое повествование определенными рамками – он пишет историю Поэта, поэтому его жизнь – это фон, на котором он дает картину становления Поэта, а не просто излагает в хронологическом порядке, где тот был и что делал в тот или иной момент времени. Судите автора (Лосева) по его правилам. Так еще Пушкин призывал. Если кому-то эта биография Бродского не понравилась, потому что он не нашел в ней ничего для себя нового, то можно только скромно преклониться перед таким интеллектом и только спросить – а зачем покупали-то, если и так все знаете?
Лосев выбрал для себя позицию, которую можно критиковать, но которую надо принять – он пишет не статью в сборник воспоминаний о Бродском, а серьезную работу о жизни и творчестве последнего. Он обильно цитирует – но не себя, любимого, а других, чьи слова он комментирует как человек знающий. Он, безусловно, меряет Бродского (и имеет полное право считать его поэтическим гением), но не своей меркой, а сопоставляя его слова и дела с той задачей, которую сам Бродский ставил перед собой – всю жизнь и на каждом определенном ее этапе. Мерило – стихи самого Бродского, отношение к ним других поэтов и писателей, наших и зарубежных (себя Лосев скромно относит к другой весовой категории и спасибо ему за это). Любопытна, скажем, оценка Набоковым написанных еще в СССР стихов Бродского – "слишком много слов". А чтобы сгладить обиду, жена Набокова попросила отправить поэту в Питер джинсы…
Лосев, согласен, пишет не только отстраненно, но и несколько суховато. Мне тоже какие-то филологические его рассуждения показались штудиями, достойными иных, более академических изданий. Но если по-другому он дать портрет Бродского не может и показать его поэтическую эволюция (Бродский - поэт! все остальное в его не изобилующей приключениями жизни вторично) у него не получается, то всегда можно эти страницы пробежать/пропустить, зачем всю книгу-то ругать? Тем более что Лосев писать умеет и делает это мастерски. Возможно, об умершем друге трудно писать по-другому. Возможно, Лосев сознательно выжал из своего текста всю эмоциональность. В общем, рекомендую эту книгу всем, интересующимся Иосифом Бродским и его миром.
ПС. Единственное, что меня неприятно зацепило - некоторые английские названия/фрагменты стихотворений переведены коряво. Если это сделал кто-то другой (что вряд ли), то пропустили автор и редактор, если сам Лосев, то странно такое видеть - все-таки 30 лет в Штатах человек прожил... Скрыть

Голицыны — это заметная фамилия на исторической карте России. Проявили себя в разных ипостасях, и хотя звезд с неба не хватали, оставили свой след в отечественной истории, заметный и достойный.
Издательство «Никея» выпустило ранее записки самого известного (литературно) представителя этой семьи, С.М. Голицына (отличная вещь, между прочим). Теперь оно подготовило записки его дяди, А.В. Голицына, и бабушки, С.Н. Голицыной.
Воспоминания княгини Голицыной (Деляновой) (1951-1925) были написаны после революции и доведены до начала 20 в. В них описана ее сугубо личная жизнь (путешествия, балы, рождение детей и внуков), внешний мир почти не показан (за исключением коронаций, в которых она принимала участие) — возможно, потому, что вспоминалось только хорошее. В общем, красивое, хорошее, доброе прошлое, было о чем вспомнить. Общалась с царями и великими князьями, писала о них без реверансов. Это один сплошной текст, без разбивки на части, почти поток сознания.
Записки ее среднего сына, А.В. Голицына (1876-1951), были созданы в конце 1920-х гг. в эмиграции, и предназначались для сына. Переведены с английского. В начале он немного вспоминает о событиях 1917 г., когда он был выбран председателем исполкома Звенигородского уезда. Будучи врачом, был хорошо известен своей благотворительностью, однако (или именно поэтому) в конце 17 г. был вынужден уехать с семьей в Сибирь, где работал по специальности. Был арестован в Тюмени вместе с князем Львовым, первым председателем Временного правительства. Сидел в екатеринбургской семье, чудом уцелел. Был освобожден и скрывался в деревнях от большевиков. При белых был хирургом в военном госпитале. Отступал вместе с армией Колчака, в начале 20 г. попал в плен к красным. Полгода трудился врачом, чуть не умер от тифа. Смог добраться до Владивостока, оттуда переправился в Харбин, где после более чем годовой разлуки воссоединился с семьей. В 24 г. перебрался в США, где и осел. Продолжил успешную карьеру (думается, в Лос-Анжелесе врач-князь должен был быть весьма популярен среди местных). Дети его прекрасно устроились в Америке, два сына добились известности в Голливуде. Его оставшиеся в СССР родственники такого счастья не знали.
Обе книги изданы по рукописи (где хранились, не указано). Имеется небольшое предисловие и послесловие Г.С. Голицына, правнука С.Н. Голицыной, хорошие, но неполные. Текст С.Н. Голицыной имеет некоторое количество примечаний, в т.ч. редакторских, заметки А.В. Голицына удостоились лишь двух комментариев. Представлены две вклейки с ч/б иллюстрациями. В целом добротное оформление. Тираж не указан.
Рекомендую всем интересующимся историей нашей страны во второй половине 19 – первой четверти 20 в. Читается легко, по прочтению остается чувство грусти.

Как много писателей, как мало читателей… Скрыть

У этой книги есть два принципиальных недостатка – это формат и цена.
Во-первых, жаль, что данная биография вышла в малой серии ЖЗЛ, а не в большой (это, на мой взгляд, изначально наложило определенные ограничения на автора). Во-вторых, эта небольшая (хотя изящно и качественно оформленная) книга могла бы стоить и подешевле…
Д.И. Олейников – автор нескольких книг по истории России первой половины 19 в. Предыдущий его опыт в жанре жизнеописания появился в 2009 г. – это была биография графа Бенкендорфа, также изданная в серии ЖЗЛ, и действительно вызвавшая многочисленные положительные отзывы.
Интерес Д.Олейникова к русским консерваторам, причем скорее практикам, а не теоретикам, нашел выражение в попытке понять, что двигало этими людьми, и опровергнуть наросшие за многие десятилетия мифы.
Биография Бенкендорфа сразу же показала, что о нем говорит человек не только со своим взглядом (этим должен отличаться каждый настоящий историк), но и своим голосом. Доскональное знание предмета, свободная ориентация в современной литературе и литературе прошлых лет (в том числе зарубежной), активное привлечение разнообразных источников (опубликованных и архивных), умение излагать строго научный материал занимательно и легко – все эти качества хорошего и следователя и писателя стали достоянием (и безусловным достоинством) новой книги Д.Олейникова.
Как я уже сказал, малый формат, а значит, и малый объем, не позволил в полной мере развернуться автору жизнеописания одного из самых спорных российских императоров. Еще его современники (преимущественно из числа эмигрантов) видели в нем солдафона, мечтавшего не только всю Россию, но и всю Европу построить по ранжиру. Прозванный при жизни Николаем Палкиным, он принял власть на Сенатской площади 14 декабря 1825 г., а сдал ее почти через 30 лет холодным февралем 1855 г., когда положение России было столь тяжким, что многие говорили о самоубийстве царя, якобы осознавшего всю пагубность его реформ.
Встав мощной фигурой между Александром I Благословенным и Александром II Освободителем, Николай так и не стал для общества Незабвенным, хотя его политикой стало решение многих из проблем, доставшихся ему в наследство от старшего брата, причем так, чтобы они не перешли к его старшему сыну (и то, и другое свершить в полном объеме самому императору не удалось).
Именно на это обращает внимание Д.Олейников – Николай мог стать однокашником Пушкина, Дельвига и Кюхельбекера (эту идею зарубил Александр Павлович), и всю свою (не такую и долгую – менее 60 лет) жизнь он готовил первого, так сказать, «профессионального» императора – своего сына, которому досталось гораздо больше и почестей, и признания, хотя многое из того, что Александр Николаевич сделал, он достиг благодаря усилиям (в том числе и охранительным) своего отца.
Автор убедительно показывает и истоки жизненной философии Николая, и обстоятельства, формировавшие его – не характер, тот не менялся - а подходы к тому, как отвечать на вызовы времени. Николаевский принцип «идти тихо, но смело», «сделав шаг вперед, назад идти нельзя» оказался не соответствующим эпохе радикальных перемен. Надо отдать должное царю: понимая все недостатки сложившейся как до него, так и при нем «административной системы», он не пустил дела на самотек, как его старший брат, и не стал рубить сплеча, как его отец. Попытка контролировать если не всё и вся (к этому Николай как раз не стремился, и Д.Олейников убедительно показал это на примере того, какую огромную власть – и ответственность – он передавал своим соратникам), то многое, и прежде всего своим собственным примером, шла параллельно масштабным планам перестройки страны, правда, в соответствии с идеями императора, а не общества. Увидев, что ремонтировать настоящее не вполне получается, он начал готовить задел на будущее, перекладывая перемены на следующее поколение. Это ему вполне удалось – автор пишет, что даже самые последовательные критики Николая не могли не признать, что император и его эпоха подготовили одного из самых выдающихся преобразователей России – Александра II. И роль, и место Николая в истории России выглядят под пером Д.Олейникова не радикально другой – пересматривать достижения царя начали в перестройку – но убедительно объективной.
Автор смог дать не только откровенный портрет Николая-политика, но и Николая-мужа, показав его не холодным сфинксом, а вполне домашним и простым человеком. Кроме портрета самого царя, Д.Олейников смог создать точными и яркими мазками целую галерею сподвижников Николая. Кому то может показаться странным полное отсутствие в книге о Николае и его времени Пушкина, но это был сознательный выбор автора, не пожелавшего создать еще одну книгу о Поэте и Царе (на мой взгляд, это оправданный выбор). Наверное, эпоха Николая I без рассказа о культуре той поры выглядит неполной, но отказ от каких-то традиционных элементов (а может, нежелание автора частично повторять то, что уже было сказано в книге о Бенкендорфе) не видится недосмотром автора.
Безусловным преимуществом выглядит желание Д.Олейникова снять ту мишуру мифов, которыми обросла фигура Николая – от его незаконнорожденности (что почему-то очень не понравилось многим рецензентам, явно не прочитавшим книгу дальше десятой страницы, и не понявшим, что автор просто показал все версии) до его музыкальных пристрастий и участия в проектировании железных дорог. Автор показывает, откуда растут ноги эти мифов и почти в 100% случаев демонстрирует, что фактов за ними нет.
Отмечу, что рассматриваемое издание снабжено отличной подборкой иллюстраций (к сожалению, не цветных), что делает чтение её более зрительно ярким.
Очень рад, что появилось такое жизнеописание Николая I, своей полнотой, широтой, беспристрастностью изложения и уважения автора к своему герою выделяющееся среди традиционных полярных изданий о том времени (от хулящих до воспевающих). Всячески рекомендую его всем интересующимся историей России первой половины 19 в., а от автора ждем продолжения его трудов по изучения этой самой истории. Скрыть

Есть две биографии Ольги Берггольц. Первая. Родилась в 1910 г. в семье врача, рано начала писать стихи («Ленин, «Песня о знамени» и др.), которые быстро стали печатать. В 1928 г. стала женой замечательного советского поэта Бориса Корнилова, расстрелянного в 1937 г. Рассталась с ним в 1930 г., родив ему дочку Ирину. Тогда стала женой Н.Молчанова, родив ему дочь Майю. Обе девочки умирают в детстве (1933 и 1936). В июле 1937 г. Берггольц проходила свидетелем по «делу Авербаха» и после допроса попала в больницу в преждевременными родами. Уволена с работы, исключена из партии, но через год восстановлена за необоснованностью обвинений. В декабре 1938 г., беременная, арестована как участница «троцкистко-зиновьевской организации», в апреле 39 г. потеряла ребенка. Детей у нее больше не было. Опять исключена из партии. В июле 39 г. ее дело за недоказанностью состава преступления прекращено. Восстановлена в партии. В конце июня 1941 г. отправлена на работу в Радиокомитет (Дом Радио), где проработала всю войну, написав четыре книги стихов и став «блокадной музой» и одним из самых известных героев блокады. В январе 42 г. умер от истощения и болезни муж. В апреле стала женой своего коллеги по Радиокомитету Г.П. Макогоненко (1912-1985), в послевоенные годы профессор ЛГУ, исследователь русской литературы 18-19 вв., человек и ученый вполне консервативный. В августе 46 г. стала объектом критики как поклонница Ахматовой (которой в свое время сильно помогла и которую никогда не осуждала). В 51 г. награждена Сталинской премией. В 60 г. создала текст для мемориальной стены Пискаревского кладбища со ставшей знаменитой строфой «Никто не забыт, ничто не забыто». В 59 г. расстается с Макогоненко. В 67 и 68 гг. по ее работам «Первороссийск» и «Дневные звезды» созданы два одноименных фильма (в прокат вышел только последний).
Есть и другая биография. Став – по любви – женой Молчанова, изменяла ему. Последний роман завела незадолго до его смерти с Макогоненко. При этом всегда писала и говорила, что такой любви, как с Молчановым, у нее не было и не будет. В 30-е гг. стала пить, впоследствии запоями, от чего (безуспешно) лечилась. В начале блокады страдала от дистрофии, но была вывезена в Москву, где поправилась. Вернувшись в Ленинград, жила, по ее словам, хорошо – в тепле и сытно, шила себе платья. Верила до конца Сталину, верила в партию, во всем винила НКВД. Власти ее не любили, хотя и терпели. Страдала от цензуры, многое было издано лишь после ее смерти.
Судьба дала Ольге Берггольц много, много и отняла, искорежив её и как женщину, и как человека, и как поэта. Итогом стала жизнь страшная и трагичная, всесоюзная известность, причиной которой была самая ужасная война в истории нашей страны, творчество, «жестокий расцвет» которого пришелся на время, которого лучше бы никогда не было.
Обе Берггольц есть в рассматриваемой книге, которая могла, да не стала событием. Начнем с того, что рекламируемые составителями открытия и новинки в данном издании полностью отсутствуют – ВСЕ ТЕКСТЫ, напечатанные здесь, ВЫХОДИЛИ РАНЕЕ (с 1979 по 2010 г.). Составители лишь скомпоновали их, снабдив некими комментариями и хорошей подборкой иллюстраций (многие из которых действительно малоизвестны).
Дневники (самая интересная часть работы) даны в отрывках и их немного (120 стр.). Письма не особенно занимательны (85 стр.). Из следственного дела нового нет практически ничего (цитаты занимают в общей сложности полторы страницы), основная масса 25-стр. статьи – пересказ ранее опубликованных материалов. Воспоминания о Берггольц удивляют подбором – все они или о войне или о ее похоронах. Составители пишут, что и дневники, и следственное дело Берггольц закрыты для исследователей – вот в каком направлении надо работать, а не перепечатывать старьё…
Половину книги занимают стихи Берггольц – в подавляющем большинстве выходившие при ее жизни (265 стр.). Скажу честно, что как поэт, Берггольц мне никогда не нравилась. Талантливый стихотворец, она была на голову ниже своего первого мужа Б.Корнилова. О войне (не только о блокаде) писали многие другие поэты, и стихи стали хрестоматийными. Лучшим ее произведением о блокаде стала, на мой взгляд, мемориальная надпись на Пискаревском кладбище, созданная через много лет после окончания войны. Гораздо интереснее (если можно так сказать, потому что звучит цинично) ее поэзии стала ее жизнь, которой, со всей ее славой, не позавидуешь, и от которой не оторвешься. Думается, что если бы не война, Берггольц была бы малоизвестным и (наверное, справедливо) забытым советским поэтом 1930-70-хх гг., стоявшим в тени ее великих современников и старших по возрасту (и месту на поэтическом Олимпе), таких как Ахматова, Пастернак, Арсений Тарковский и многие другие.
Что касается этой книги, то вышла в общем неплохая (но дорогая) поделка, годящаяся для знакомства с жизнью и творчеством Берггольц, но ничего оригинального и интересного (тем более запретного) в ней нет. Даже к рассказу о блокаде она ничего не добавляет. Скрыть