Известен ли сегодня поэт Давид Самойлов, не могу сказать. Наверное, уже нет.
А ведь он был не только настоящим поэтом, но и переводчиком, драматургом, автором текстов песен (и детских, и взрослых). Был он и автором воспоминаний.
Он и представители его поколения оказались преемниками великой русской поэтической школы 1910-х гг., продолжа и передав эстафету следующему поколению.
«Мне повезло в товарищах и учителях. Друзьями моей поэтической юности были Павел Коган, Михаил Кульчицкий, Николай Глазков, Сергей Наровчатов, Борис Слуцкий. Учителями нашими - Тихонов, Сельвинский, Асеев, Луговской, Антокольский. Видел Пастернака. Встречался с Ахматовой и Заболоцким. Не раз беседовал с Мартыновым и А. Тарковским. Дружил с Марией Петровых. Поэтическая школа была строгая» – вспоминал поэт.
Именно об этих людях и встречах и идет речь в его воспоминаниях, названных несколько необычно – «Памятные записки».
Писать их Д. Самойлов начал в 1960-е гг. и продолжал работу над ними до конца жизни, так и не завершив их. Прозаиком он себя считал средней руки, поэтому почитал необходимым корпеть над рукописью дл седьмого пота, как вспоминала его вдова.
Воспоминания представляют из себя, при видимой хронологической последовательности, труд гораздо более сложный и масштабный.
Во-первых, повествование-вспоминание о жизни перебивается рассказами о тех, с кем пришлось встретиться и дружить, и эти вставки превращаются в своеобразные главы-портреты.
Помимо этих, вполне биографических материалов, труд изобилует разнообразными рассуждениями (порой весьма и весьма пространными) на темы преимущественно российской истории, хотя и не только. Эти философские отступления составляют немалую часть книги, увеличивая ее объем на добрую сотню страниц, без которых, если честно, она не стала бы хуже.
Первая глава – воспоминания о детстве. Вторая глава – предвоенное время, учеба в знаменитом ИФЛИ, рассказ о знаменитых (и не очень) студентах и преподавателях.
Именно о своих погибших друзьях, несостоявшихся поэтах, написал Самойлов много лет спустя трогательно и щемящее:
Они шумели буйным лесом,
В них были вера и доверье.
А их повыбило железом,
И леса нет — одни деревья.
Очень интересен и обстоятелен рассказ о Борисе Слуцком, вошедший во все сборники воспоминаний о нем.
Третья глава – война. Наверное, опыт этой войны вылился потом в одно из лучших стихотворений о войне, причем любой войне – от древности до наших дней.
Ах, поле, поле, поле.
А что растет на поле?
Одна трава, не боле. Одна трава, не боле.
А что свистит над полем?
Свистят над полем пули, еще свистят снаряды.
А кто идет по полю?
Идут по полю люди, военные отряды.
Блестят они на солнце гранеными штыками,
Потом прижмутся к полю холодными щеками.
А что потом на поле?
Одна трава, не боле. Одна трава, не боле.
Четвертая и пятая главы посвящены послевоенным годам и событиям 50-60х гг. Итого собственно воспоминания Д. Самойлова занимают 530 стр.
Шестая, заключительная, часть – это несколько эссе Самойлова объемом в 40 стр. Кроме того, в издание включены приложения на 65 стр. – разнообразные заметки о жизни и литературе.
Часть предложенных эссе и приложений носят характер откликов на те или иные события, поэтому их историческая ценность, на мой взгляд, не особенно велика. А вот сами воспоминания – отлично написанная проза, интересный и своеобразный взгляд на время и людей. Рекомендую всем желающим узнать больше об истории нашей страны в 1920-60-е гг., литературе тех лет и поэтах, хороших и разных.
С точки зрения оформления издание вышло отличное – твердый переплет, офсетная бумага, почти нет опечаток, правда, нет ни одной иллюстрации.

Как много писателей, как мало читателей… Скрыть

Вячеслав Игоревич Кондратьев (1965-), как он сам себя определяет, «авиационный журналист, интересуюсь историей», выпустил несколько книг по истории отечественной военной авиации. Кроме того, он же подготовил несколько публикаций и по истории отечественного флота. В общем, разброс довольно широкий, что бы обычно (извините) говорит о дилетантизме. Однако в случае с В.И. Кондратьевым эта характеристика оказалась не верна — писал он по делу, да еще и интересно.
Но разброс его интересов оказался еще шире — у него только что вышла книга по истории Латинской Америки (!) 19 (!) века. Как писал Р. Киплинг, «На далекой Амазонке не бывал я никогда…», однако узнать побольше о происходившем там было весьма занятно, поэтому воспользовавшись щедрым предложением Лабиринта, я купил и прочитал его новую работу «Великая парагвайская война», после чего могу смело рекомендовать ее всем, кто до этого даже и не смотрел в ту сторону — крайне любопытная и познавательная работа, да еще и отлично оформленная!
Итак, начало 1860-х гг. Четыре соседствующих латиноамериканских страны: Парагвай, Уругвай, Бразилия и Аргентина. В первой, самой маленькой и бедной, несколько десятилетий правят диктаторы, практически полностью лишиввшие своих подданных контактов с окружающим миром и воспитывающие их в преданности своему вождю. Выхода к морю и внешней торговле нет, она зависит от соседей, границы с которыми не урегулированы. Молодой самоуверенный диктатор, пардон, президент Парагвая Франсиско Солано Лопес, обладавший небольшой экономикой, но довольно большой (в сравнении с другими государствами) армией, решается на авантюру — напасть на Бразилию, находившуюся в состоянии войны с Уругваем, и решить свои территориальные проблемы.
В начале Лопесу сопутствовал успех, но Бразилия, быстро разделалавшись с Уругваем, повернулась против агрессора. Лопес не нашел ничего лучшего, как объявить войну и Аргентине, начав военные действия против друх самых сильных и многонаселенных государств региона. Уругвай, Бразилия и Аргентина заключают Тройственный союз, и начинается «Парагвайская война» (1864-70).
Парагваю удалось фактически разгромить уругвайскую армию, однако Бразилия и Аргентина наращивают флот вооруженные силы, разворачивая войну на истощение. Ресурсы соперников Парагвая (людские и материальные) были в несколько десятков раз выше, но Лопес был убежден в более высокой стойкости его народа, и продолжал сражаться до последнего (в прямом смысле слова) солдата, совершая одну тактическую ошибку за другой.
Кроме этого, Лопес был убежден, что окружен предателями, которых арестовывали по доносам, пытали и — признавшихся — расстреливали. Так погибли его братья и мать, а также сотни других, военных и гражданских лиц. Однако на деле ни одного мятежа и даже серьезного дезертирства в армии Лопеса не было, вот что значит настоящий вождь. Правда, под конец в стране кончилось всё — воевать было некому, призвали 10-12 мальчиков, вооруженных деревянными ружьями, создали женский «Батальон амазонок». Обрабатывать землю тоже было некому (все ушли на фронт), продовольствия не хватало даже для солдат, кончилась бумага, солдаты ходили в обносках и босиком, однако никто не сдавался. Лишь после смерти Лопеса, убитого в последнем бою, когда вокруг него оставалось всего несколько сот бойцов, был заключен мир. Обезлюдевший Парагвай был частично оккупирован, его территория поделена между соседями (рассматривался вариант полной ликвидации парагвайского государства, но союзники не договорились).
Что интересно: по сегодняшний день Лопес — национальный герой, та давняя война служит примером идейного воспитания уже какого по счету поколения юных парагвайцев, а многие в мире считают Аргентину с Бразилией злыднями, ни за что ни про что разорившими бедную несчастную страну и почти уничтожившими целый народ (и тут часто звучит слово геноцид).
Так это было или нет, вы узнаете из отличной работы В.И Кондратьева, поднявшего огромный пласт информации со стороны всех участников конфликта, преимущественно на испанском языке (надо полагать, в оригинале), сумевшего подобрать множество интересных и оригинальных иллюстраций (их около 200, включая цветные рисунки репродукции на вклейке, фотографии и схемы). Увы, НЕТ КАРТЫ (современной и русском языке)! Пара картосхем не идет в расчет. В конце книги есть список литературы и таблица, посвященная основным событиям войны. Автор обильно цитирует различные источники, правда, практически нигде не давая никаких отсылок к использованным документам. Тираж почему-то не указан.
Это легко и увлекательно написанная, а также отлично оформленная работа станет возможностью узнать больше о далекой, но актуальной войне, ставшей по многим параметрам «самой-самой» в Латинской Америке. Множество сражений, кровопролитных, как у соседей северо-американцев, благодаря современному нарезному оружию, и наглядных посредством присутствию корреспондентов мировых СМИ и фотографии.

© Как много писателей, как мало читателей… Скрыть

Об авторе этой интересной и познавательной работы можно узнать из сопроводительного текста к самой книге, что в целом редкость в нашем книгоиздательском деле, даже при выпуске научной литературы. Всё же скажу два слова, чтобы должным образом представить человека, тем более что и в аннотации информация представлена неполная.
Андрей Валерьевич Сушков — канд. ист. наук, старший научный сотрудник Центра социальной истории Института истории и археологии УрО РАН (Екатеринбург). В 2016 г. в Екатеринбурге у него вышло очень любопытное исследование «Дело «танкового короля» И. Зальцмана». Тема коррупции в системе госуправления в 40-е гг. ему хорошо знакома (есть любопытные статьи на эту тему по сибирским реалиям). Рассматриваемая работа — это действительно переиздание труда 2018 г. под тем же названием. Тогдашний тираж в 500 экз. разошелся, нынешний – в 1000 экз. – заканчивается.
«Ленинградское дело» - довольно известное событие эпохи позднего сталинизма, которое часто подавалось как эпизод борьбы за власть в окружении Сталина, элемент подковерной борьбы между разными группировками (нередко обозначаемыми разными авторами как национальные), с одной стороны, а с другой стороны – как подготовка новой чистки номенклатуры, якобы задуманной, но не осуществленной вождем в конце его жизни. В целом отношение к фигурантам «Ленинградского дела» сочувственное как к невинным жертвам Абакумова, Сталина и проч.
В своей публикации А. В. Сушков не предлагает новую точку зрения, а уточняет уже имеющуюся доступную историкам информацию, поскольку дополнительных документов нет и рассчитывать на их появление из закрытых для исследователей архивов не приходится.
Суть авторской концепции – политика и борьба за власть в «ленинградском деле» имели место, но «блокадные секретари» сами спровоцировали интригу против себя, сильно подставившись и нарушив множество писаных и неписаных законов того времени. Началось всё, казалось бы, с пустяка. В декабре 48 г. прошли ленинградская городская и областная партконференции, итогом которых были тайные выборы руководства города и области. Их итоги были слегка подправлены – было объявлено, что местные руководители вместо 5-10 голосов против (вполне обычное дело – случалось в это же время, но в других регионах, когда таких черных шаров партлидеры получали по сотне и больше) были избраны единогласно. Последовала анонимка в ЦК, высокая комиссия в Питер для проверки, а потом дело кончилось для двух десятков бывших ленинградских вождей камерами на Лубянке, судом и расстрелом 17 человек. Обвинение в «самоснабжении» (когда власть в Питере имущие в свою пользу перераспределяли крайне дефицитные товары за бесплатно или по символическим ценам – драгоценности, еда и выпивка, машины, жилье и обстановка), «зажим критики и самокритики», назначение на ответственные должности по принципу личной преданности и проч. привело к осуждению исключительно по политическим статьям. Для пущего блага были добавлены традиционные обвинения в шпионаже, участии в оппозиции и др. Эхом этого расстрела стало изгнание с своих постов около 300 руководителей среднего звена Ленинграда, Ленинградской области и других регионов, виноватых (в основном) в том, что их карьера была связана с «блокадными секретарями»…
Это публичное наказание, полагает автор, было осуществлено Сталиным в качестве образца для других, таких же зарвавшихся бюрократов и коррупционеров, посмевших пойти против правил игры, установленных отцом народов, не упустившего возможности пустить кровь тем, кого он же сам и выдвинул, но забывших об этом. Эдакое назидание госпартэлите, ведшей пресыщенную жизнь советских бар, бесконтрольно обогащаясь за государственный счет на фоне ужасающей жизни простых ленинградцев во время и после войны.
Однако автор, изучив множество документов и обильно процитировав их, не дает в своей продуманной и хорошо написанной работе ответа – была ситуация в Ленинграде и области типовой или исключительной? Можно было организовать дело, аналогичное ленинградскому, на базе Свердловска или Минска, Киева или Ростова-на-Дону? Другие его публикации отчасти позволяют сделать вывод, что «ленинградское дело» при желании можно было повторить и в других регионах, правда, его участники были бы рангом пониже, а эффект потише.
Мне показалось симпатичным, что автор старается быть объективным, следуя давно забытому завету Тацита– писать «без гнева и пристрастия». Изучив многочисленные документы, в том числе доступные в архивах, он выстроил свою работу на твердой почве анализа имеющихся в его распоряжении данных, не обобщая и не строя домыслов. Надеюсь, это не последняя работа на эту тему «молодого» свердловского историка.
Хорошее оформление (твердый переплет, тонкий офсет). Списка литературы нет. Есть вклейка с ч/б иллюстрациями.
Рекомендую всем интересующимся отечественной историей середины 20 в. как ценный и обстоятельный труд.

© Как много писателей, как мало читателей… Скрыть

В первых же строках моей рецензии спешу сообщить: книга очень интересная и ценная. Надо читать.
Теперь подробнее. Лев Петрович Николаев (1898-1954) - выдающийся отечественный антрополог и анатом, специалист в области биомеханики и протезирования, доктор мед. наук, профессор. Человек достойный и в узких кругах известный и авторитетный. Родина одной рукой его признала, другой – наказала. Чего было больше, трудно сказать.
Родился в Таганроге в семье философа-толстовца и художника, эмигрировавшего в 1904 г. от преследований царской власти во Францию. Вырос в Ницце, отучился два года на медфаке Парижского университета. После Февральской революции вернулся в Россию (родители остались там). Доучился до диплома врача в Харьковском мединституте (потом университете). Был оставлен там, заведовал до 36 г. кафедрой анатомии, пока новый ректор не обвинил его в фашизме за изданную еще в 1920-е гг. статью жены О. В. Недригайловой-Николаевой (тоже известный антрополог, соратник и продолжатель дела Л. П. Николаева). Специализировался по биомеханике и протезированию, фактически создав эту науку (теоретически и практически) на Украине. Автор нескольких фундаментальных работ, включая вузовские учебники. Много печатался за границей (пока это было можно), где был хорошо известен. Разработал научную стандартизацию одежды и обуви. Изобрел несколько антропометрических приборов. О нем была статья в БСЭ (где не знали о его дневниках).
В 1933 г. был ненадолго арестован чекистами, сидел в тюрьме, но отпущен без последствий. Правда, у жены развилась на этой почве мания, везде видела агентов ГПУ. В начале Великой Отечественной войны из-за болезни жены и сына, а также собственного недомогания не смог эвакуироваться (предлагали уйти своим ходом) из Харькова, вскоре оккупированного немцами, и оставался в городе до его окончательного освобождения советскими войсками летом 43 г. Его можно увидеть в фильме А. Довженко «Битва за советскую Украину» (54 мин.). Познакомился с А. Н. Толстым, бывшим там в качестве члена Чрезвычайной госкомиссии по установлению и расследованию фашистских злодеяний. Тот, после общения с Л. П. Николаевым, предложил написать воспоминания о пребывании в оккупации, но эта работа не была осуществлена.
Суровый критик советского режима, после пребывания под властью фашистского режима признал, что стал большевиком и советским патриотом. Во время оккупации помогал раненым красноармейцам, писал и разбрасывал листовки. Его сын Олег был настоящим подпольщиком. После освобождения Харькова последний был арестован НКВД, осужден за сотрудничество с нацистами и отправлен в лагеря, где и сгинул где-то на этапе в 44 г. (власти даже не могли точно сказать, когда и где именно это произошло). Олег Николаев был реабилитирован, но его смерть стала тяжелым ударом по здоровью отца, и так не самого крепкого человека. Продолжал работать до последних дней, но после войны часто болел.
На протяжении многих лет вел дневники, но когда именно, не говорится. Часть была уничтожена им самим и женой (за начало 30-х гг., где он описывал создание колхозов на Украине и вызванный ими голод), часть сохранилась. К сожалению, в книге нигде не сказано, как удалось сберечь столь опасные для всей семьи Л. П. Николаева документы, где они находились все эти годы. Впервые они были изданы в 2009-10 гг. в журнале «©оюз Писателей» и сопровождались фотографиями и примечаниями. Нынешнее издание, подготовленное внуком профессора, написавшего для книги небольшое, но информативно введение, не имеет ничего из этого. Даже иностранные слова не переведены.
Авторское (?) название - «Во власти фанатиков. Дневник советского профессора» - отсылает нас, вероятно, к пребыванию Л. П. Николаева под властью Сталина и Гитлера, которых он оценивал по-разному, но очень категорично. Пишет о возвращении в 30-е гг. дореволюционных нравов и порядков во главе с «красным императором», о буржуазных чертах нового строя. Вполне такие троцкистские взгляды. Очень хорошо уяснил и объяснял механику показательных процессов, суть диктатуры Сталина. Это к вопросу о том, что все верили и ничего не понимали тогда…
Книга состоит из двух частей: дневник за 36-37 гг. (с 26.12.36 по 02.02.37, объемом в 75 стр.) и дневник за 41-43 гг. (с 21.10.41 по 23.08.43, объемом в 150 стр.). Во второй части есть пропуски – Л. П. Николаев болел, а в апреле-мае 42 г. был отправлен врачом в Германию сопровождать отправленных туда на работы украинцев, когда дневник вести побоялся. Там, наивный, пытался жаловаться немцам (он свободно владел, кроме французского, и немецким) на условия содержания остарбайтеров в немецких лагерях. Хорошо, гестапо снисходительно отнеслось к странному профессору…
Дневники содержат очень много интересных общих и бытовых наблюдений. Скажем, пишет о распространенных ожиданиях харьковчан в начале войны культурного отношения от немцев, как это было в 18 г. Но в этот раз не было ни культуры, ни порядка. Будучи завмузеем анатомии Харьковского универститета и имея охранную грамоту от властей, безуспешно пытался спасти фонды музея от разграбления и уничтожения немцами (вполне в этом преуспевшими). По его словам, жители знали об уничтожении нацистами евреев и душевнобольных. Много рассказывает об украинских полицейских, охотно служивших немцам, и местных женщинах, пошедших последним в содержанки. Пишет, что уже с конца 41 г. люди стали умирать от голода, организованного немцами. Сам он спасся тем, что обменивал драгоценности жены на еду, но жили очень тяжело.
Типовое оформление. С точки зрения сопроводительных материалов – полный голяк. Фото автора не смогли разместить (вместо него на обложке – партизаны). Даже редактора нет. Тираж 300 экз.
Воспоминаний людей, переживших оккупацию, по понятным причинам у нас мало. Да еще таких знающих и наблюдательных людей. Поэтому очень рекомендую данный текст (в паршивом исполнении, увы) всем интересующимся историей нашей страны в 30-40е гг.

© Как много писателей, как мало читателей… Скрыть

Кто, казалось бы, не знает Фурманова, автора «Чапаева»?
Возможно, лучше так: кто сейчас еще помнит Фурманова, автора «Чапаева»? Сегодня даже анекдоты про Чапаева, Петьку и Анку уже не так популярны.
Издательство Кучково поле в серии «Военные мемуары» выпустило у это писателя, совсем не первого плана даже по слабым советским стандартам пролетарских писателей, книгу малоизвестную и редко издававшуюся — «Дневники 1914-16 гг.».
Итак, кто он был, Дмитрий Андреевич Фурманов (1891-1926), о котором издатели не сочли нужны сказать хотя бы два слова?
Родом из крестьянской семьи, хотел большего и уже до революции сделал многое для этого: окончив реальное училище, поступает в Московский университет на словесное отделение историко-филологического факультета, желая посвятить жизнь литературе (не оригинально, но эта мечта сбылась). Не закончив вуз (госэкзамены достает аж в 1924 г.), уходит на фронт медбратом (братом милосердия) на одном из санитарных поездов Красного креста. Почему не пошел служить в обычные части, не знаю. В начале служил на Урале, потом на Кавказе, впоследствие на Западном фронте. Познакомившись с сестрой милосердия А.Н. Стешенко, женился на ней. Она-то и издала уже после смерти мужа его дневники времен Первой мировой.
После Февральской революции выбрал крайне левых фланг (эсеры-максималисты, потом анархисты, наконец, большевики). Далее — история: ревком Иваново-Вознесенска, служба политработником на Восточном фронте, в частности, больше года в 25-й дивизии Чапаева. Потом перевод в Туркестан, боевые действия против белых в Семиречье, на Кубани, возвращение в Москву, где он работает журналистом и редактором, пишет и печатется, активно проводит линию партии в литературе. Наконец, смерть от менингита в неполные 35 лет.
Если бы не вышедший в 1923 г. «Чапаев» (третья по счету книга Фурманова), наверное, был бы он заслуженно забыт и упоминался через запятую среди прочих пролетарских писателей.
«Чапаева» я не перечитывал со школы (т.е. давно!), фильм братьев Васильевых не смотрел, наверное, столько же, поэтому сравнивать «Дневники» Фурманова с другими его работами не могу (а еще в его собрании сочинений были «Дневники» 1919-26 гг.).
Что можно сказать о новом издании Кучкова поля»? Это действительно переиздание 1930 г., подготовленного вдовой Фурманова в 1929 г. по рукописи писателя. Анна Никитична пишет в предисловии, что расшифровка текста Фурманова оказалась делом очень тяжелым: тот писал на ходу, пропуская знаки препинания, шифруя отдельные слова и имена (кое-кто из его сослуживцев видел в этих записях доносы начальству).
Текст представлен без начала и конца, кто в нем есть кто, абсолютно не понятно. Вдруг открылась дверь, автор вводит нас с вагон, никому не представляя, и предлагает самим разбираться в происходящем. Где-то с середины дневников становится полегче, отсутствие связного сюжета и понятной последовательности событий перестает раздражать. Фурманов переключается на описание отдельных эпизодов в виде очерков, что превращает его рваное изложение в нечто более приемлемое. Автор в начале увлекается литературщиной, много пишет о своих (неоригинальных) переживаниях (своего рода психотерапия, читателю малопривлекательная). Встречаются даже стихи — поэзия, на мой вкус, Фурманову не удалась. Потом он переходит к более описательному стилю, что делает чтение заметно интереснее.
В целом я не вижу в этом издании каких-либо особых литературных и исторических достоинств. Есть любопытные наблюдения – о жизни санитарных отрядов, поведении врачей и раненых, детальные описания умирания, рассказы солдат и офицеров о пребывании фронте, боях. Добавить к уже имеющимся публикациям эта работа, по-моему, ничего ценного не смогла.
Да и оформление подкачало. Издатели не стали напрягаться и сопровождать свою книгу чем-либо – введением о дневниках Фурманова и о нем самом, комментариями, иллюстрациями (даже фото Фурманова не сочли нужным приложить). Текст плохо отредактирован: много опечаток, встречается шрифт разного размера.
Если уж и читать этот труд Фурманова, то вместе с другими произведения о санитарных поездах и госпиталях вов время Первой мировой.

© Как много писателей, как мало читателей… Скрыть