Впервые книга вышла во Франции в 1967 г., в 69 – в Германии, в 71 г. была переведена на английский, с которого в 2002 г. и был сделан русский перевод. Везде она была очень высоко оценена критиками и читателями, уверенными в её подлинности. Военные и историки часто приводили её в качестве блестящего примера описания сражений глазами солдата-пехотинца. По словам американского историка Д. Нэша, книга долгое время использовалась в обучении американских солдат, изучавших, как война воздействует на человека в физическом, психологическом и интеллектуальном отношении.
Позже выяснилось, что автор книги - французский художник и писатель Ги Мумину (Guy Mouminoux) (1927-). Фамилию своей матери-немки Зайер он взял, чтобы записаться в немецкую армию. Во Франции М. известен с начала 60-х гг. как художник, автор многочисленных комиксов (под псевдонимом Дмитрий). Русская тема занимает большое место в творчестве М.: напр., у него есть комикс «Распутица» (Raspoutitsa; 1989) о судьбе немецкого солдата, взятого в плен под Сталинградом.
Герой книги – выходец из Эльзаса. Его мать немка, отец француз. Летом 42 г. 16-летний Ги добровольцем вступил в вермахт. После подробно описанной подготовки он попал водителем на Восточный фронт. Весной 43 г. С. вступает пехотинцем в одну из самых знаменитых дивизий СС «Великая Германия», в рядах которой пробыл до конца войны. Его рассказ о выпавших ему испытаниях, каковых было много даже для опытных солдат, составляет главную и самую известную часть книги (чуть больше 250 стр.). Работа С. стала революционной для своего времени – жизнь простого солдата на фронте еще никогда не была описана так откровенно и подробно. Весной 45 г. он сдался американцам, которые быстро решили, что он немецкий солдат, которых массово отпускали домой, а не француз- коллаборационист, достойный виселицы. Ги отпустили домой, где он вступил во французскую армию.
В отношении этой книги у меня есть две претензии. Первая – к автору. Вторая – к переводчику. Начнем с заголовка. Во-первых, оригинальное название книги Ги Сайера (Guy Sajer) – Le soldat oublié или Забытый солдат (забытым солдатом он стал для своей Родины – Франции, поскольку во время войны служил в немецкой армии). Во-вторых, он был рядовым очень недолго, дослужившись до (как минимум) ефрейтора. Правда, С. сам признавался в отсутствии у него лидерских качеств. Наверное, это можно назвать не принципиальным – название переделали, ефрейтор тот же рядовой, но вопросы о неточностях этим, увы, не ограничиваются.
С. объявил, что видел своей целью описание страданий и переживаний солдата на войне. Однако разговоры, ощущения, поступки 10-20-летней давности, как бы они не были ярки и значимы, с полной точностью воспроизвести НЕЛЬЗЯ. А этого в книге Сайера полно. Ясно, что многое додумывалось/переосмысливалось, т.е. подвергалось переделке. Так что уже в этом отношении книга Сайера – образец худлита, а не мемуаристики.
Впервые вопросы об истинности этих мемуаров стали задавать лишь в 1990-е гг., и с тех пор идёт спор, что это – настоящие воспоминания о войне с отдельными фактическими ошибками, или умело написанная беллетристика. Историки высказывали сомнения в достоверности книги С., указывая на неточности в наименованиях воинских частей и имён офицеров, сюжетные неувязки. С этой точки зрения, книгу С. следует считать историческим романом (подобно повести Ремарка «На Западном фронте без перемен»). По мнению других, эти неточности непринципиальны (что-то С. забыл или перепутал, да и немецкий он знал плохо), а в ряде случаев и вовсе не имеют места (что-то было порождено несовпадением немецкой, французской и английской военной терминологии). Однако есть моменты, вызывающие вопросы. Нет ни одной фотографии автора тех лет, нет фото до- или послевоенных. Неужели все погибло? Вряд ли. В немецких архивах не сохранилось документов о прохождении С. военной службы, что тоже странновато. Есть ошибки фактические: то, что он пишет про бои под Белгородом, совершенно неверно - город немцы отбили в марте 43 г., а не летом, и взят он был другой дивизией СС.
Путаницу усугубил перевод. А.Данилин – отличный переводчик, но военной терминологии не знает вовсе. Вот примеры его ляпов: у немцев, были не инженеры, а сапёры (с.32); винтовка Маузера пишется с большой буквы (с.32 и др.); «панцердивизион» (с.46) – это танковая дивизия; солдаты получают для винтовок не пули, а патроны (с.67); была дивизия Валлонская, а не «Валунская» (!) (с.113); ген.-полк. Гудериан в 43 г. командовал не дивизией (с.121), а был с 42 г. в Берлине главным инспектором бронетанковых войск; в Берлине есть р. Шпрее, а не Шпре (с.152). Зенитки у немцев были 88-мм, а не 80-мм (с.333). Нашивки с названием дивизии (с.130) назывались нарукавными манжетами. Воинские звания не объяснены (гауптман и др.). Сержантов в вермахте не было, были фельдфебели и унтер-офицеры (с.60 и др.). В вермахте английские танки Марк-2, -3 и -4 (с.111-12 и др.) на вооружении не состояли, были Р-1, -2 и т.д. до -6. Их еще обозначают как Т-1 и т.д. Танков Т-37 и КВ-85 (с.309) в РККА не было, не было и гранатомётов (с.241), были миномёты. 50-мм пушки у нас не было, была 45-мм (и 50-мм миномёт). Самолёты сбрасывают «четырёхсот- и пятисоттысячные бомбы» (с.144) – что это такое? Воронки шириной в 20 м (с.261) – м.б., футов? – от падения обычного самолёта не образуются. Пулемёты называют тяжёлыми, а не мощными (с.268). Их хватают за ствол, а не за дуло (с.323). Команды «На ноги!» (с.146) нет, есть «Встать!». Пулемёты бывают счетверёнными, а не «четырёхствольными» (с.357). Мой любимый перл: «Воцарился полный порядок. Раненые были похоронены» (с.365). Противовоздушные орудия (с.432) называются зенитными. Переводчик почему-то оставил по всему тексту ярды, мили и футы (с.32 и др.), хотя есть и метры, и километры.
При чтении мемуаров важно поверить в автора, в то, что его текст - не фантазия, а быль. Сайеру веришь с трудом. Данная книга, при всех её художественных достоинствах, – спорный образец МЕМУАРНОЙ литературы о Второй мировой. Скрыть

Эта замечательные записки были опубликованы впервые в журнале «Русская старина» в 1874-90 гг. Проучившись десять лет в Сухопутном шляхетном корпусе (1-й кадетский корпус) в Смоленске, в 1805 г. Жиркевич был выпущен подпоручиком в Лейб-гвардии Артиллерийский батальон, в рядах которого принял участие в сражении при Аустерлице. Командиром этого батальона был небезызвестный А.А. Аракчеев, чьим адъютантом и стал Жиркевич весной 1806 г., прослужив в этом качестве 2,5 года. Принимал участие в ряде кампаний 1807-09 гг. в Европе, был награждён и повышен в чине. В кампании 1812 г. участвовал почти во всех важнейших сражениях, был и на Бородинском поле. Ни разу не был ранен – в воспоминаниях признаётся, что часто, как артиллерист, находился не на самой линии огня, хотя под обстрелом бывал неоднократно (однажды французское ядро пролетело так низко над его головой, что ударной волной сбило его с ног). В 1813 г. принял участие разных битвах, в том числе в «битве народов» под Лейпцигом. Об этом всём, в том числе и о вступлении и пребывании русских войск в Париже, оставил очень живые воспоминания. Служил в различных гарнизонах до 1824 г., выйдя в отставку подполковником. После этого почти пять лет служил чиновником артиллерийского ведомства, сначала в Москве, потом в С.Петербурге. В 1829-33 г. он был помощником командира Тульского оружейного завода по хозяйственной части, выйдя в отставку в чине генерал-майора. Уже здесь проявились личные качества Жиркевича, сильно осложнившие ему карьеру: человек энергичный, прямодушный, резкий, вспыльчивый, ратовавший против злоупотреблений со стороны лиц власть имущих, против казнокрадства, он пытался идти против мздоимцев и лихоимцев среди коллег и начальников, невзирая на лица. Как результат, со скандалом уходил с одного места на другое, хотя пользовался нравственной поддержкой и прямым поощрением со стороны не только великий князей, но и самого Николая I.
Беспощадный противник взяточничества, сам никогда взяток не брал, поэтому добра на царской службе не нажил, наоборот, был всегда в долгах. Имея на руках семью (жена и трое детей), был вынужден искать государственной службы. В конце 1834 г. Жиркевич вновь поступил на гражданскую службу по ведомству министерства внутренних дел и был вскоре назначен симбирским гражданским губернатором, в то самое время, когда здесь разрешался щекотливый вопрос об обращении казенных крестьян в удельное ведомство. В 1836 г., после конфликта с местными и столичными чиновниками удельного ведомства, император, лично всячески довольный, перевел его военным губернатором в г. Витебск, где тогда только что начиналось присоединение униатов. Выступив здесь против самовластия духовенства, не смог ужиться с окружавшими его по службе людьми. По причине разногласий с генерал-губернатором Витебской губернии Дьяковым, через два года подал в отставку и получил её в конце 1838 г. После этого, поселившись в Полоцке, более нигде не служил, кончив жизнь почти в нищете. Умер от холеры в 1848 г.
Свои воспоминания Иван Степанович начал писать в 1841 г. и закончил за несколько месяцев до кончины, доведя их до времени своей отставки. Первый публикатор, С.Д. Карпов, неслучайно называл Жиркевича «дворянином-воином, дворянином-чиновником, дворянином-администратором». В его воспоминаниях можно найти много уникальных подробностей из жизни российского чиновничества и дворянства 1820-х – 1840-х гг., организации службы в центральных, губернских и уездных учреждениях; подробности частного быта провинциальных городов Российской империи: Орла, Тулы, Симбирска, Витебска. Немало интересных деталей можно узнать из «Записок» Жиркевича об организации производства на Тульском оружейном заводе, о реализации в Симбирской губернии правительственной программы по переводу нескольких сот тысяч казённых крестьян в удельное ведомство, о трудном процессе присоединения униат Витебской губернии к Православной церкви и сложных взаимоотношениях гражданских и церковных властей по этому вопросу. По службе в армии, а затем на гражданском поприще, Жиркевичу приходилось встречаться со многими известными деятелями первой половины 19 в. – Аракчеевым, Ермоловым, Кутузовым, Бенкендорфом, Николаем I. Его характеристики всегда откровенно предвзяты, хотя Жиркевич старался найти во всех своих недоброжелателях что-то хорошее. Дедушка Ахматовой, Э.И. Стогов, служивший в Симбирской губернии в одно время с Жиркевичем, отзывался о его деловых качествах очень высоко, но признавал, что строить с людьми человеческих отношений тот не умел, не бывал в обществе, очень редко приглашал к себе. Как результат, местное дворянство, которое он неоднократно публично именовал уродами, терпеть его не могло.
Если военная часть биографии Жиркевича не содержит каких-либо откровений (всё-таки поручик есть поручик, не так уж он много видел), но читать о представителях тогдашней светской и духовной бюрократии крайне интересно, поскольку таких мемуаров – в силу разных причин – почти нет. Написанная простым слогом, эта книга открывает окно совсем в другой мир, нам малоизвестный.
Эту книгу сильно портит отсутствие карт (рассказ Жиркевича о его губернаторстве было бы хорошо проиллюстрировать картами) и каких-либо вообще иллюстраций, а также наличие большого количества опечаток. Книгу делает полноценный научным изданием наличие введения о жизни и творчестве Жиркевича и полноценных комментариев, подготовленных Карповым, С.В. Львовым и Л.В. Митрошенковой, объемом в 65 стр.
Настойчиво рекомендую всем любителям отечественной истории эту во всех отношениях любопытнейшую книгу, вышедшую тиражом всего 3 тыс. экз. Скрыть

Битва под Оршей 1514 года, в которой полевое войско великого князя Василия Ивановича было разгромлено польско-литовскими войсками Великого княжества Литовского (ВКЛ) под предводительством князя Константина Ивановича Острожского – не самое известное событие в истории нашей страны, в том числе и военной. Оно стало лишь составной частью войны 1512-22 гг., в ходе которой Россия вернула себе Смоленск. Этого не скажешь о государствах, входивших в ВКЛ. В частности, 8 сентября, день Оршанской битвы в Беларуси после распада СССР стал считаться «Днем воинской славы». Ряд современных белорусских историков стали называть «крупнейшим внешнеполитическим успехом ВКЛ в многовековом противостоянии с Россией». Тезису советской историографии о вековом стремлении русского населения ВКЛ быть под властью и защитой Государя Всея Руси была противопоставлена концепция о вековом противоборстве двух государств.
При этом до сегодняшнего дня специального монографического исследования этого сражения так и не появилось. Автор данной работы поставил себе задачу отказаться от существующих догм, в частности, о «грандиозном разгроме 80-тысячного московского войска», и исследовать Оршу1514 г. «с чистого листа». В настоящем исследовании мы впервые постарались собрать и проанализировать все известные исторические сведения об Оршанской битве.
Работа создана профессиональным историком, обработавшим весь комплекс источников и исследований – отсюда, с одной стороны, монументальный охват и впечатляющая детальность (одни примечания занимают 35 стр.) делает эту книгу капитальным трудом, во многом закрывающим многие вопросы по этой теме, с другой стороны, углубленность и кропотливость сделала рассматриваемую книгу по настоящему интересной ограниченному кругу лиц, не любительски интересующимися историей России Нового времени.
Научность (даже академичность) этого издания выразилась в том, что событиям, предшествующим битве под Оршей, и последующим за ней, занимают львиную долю книги – самой битве посвящено 40 с небольшим страниц из общего объема в 210 стр. (без примечаний). При этом оформление выполнено на высоком уровне – хорошая бумага, около двух десятков иллюстраций, в том числе цветных, стильно оформленная обложка. Работа хорошо отредактирована, практически отсутствуют опечатки – в общем, практически образцовое оформление. Хорошо, что такая литература по-прежнему выходит, и находятся издательства, выпускающие ее!
Автор действительно разоблачает существующие мифы, показывая, как раздували и раздувают не только не стратегическую, но даже и не тактическую победу, теряющуюся на фоне потери ВКЛ Смоленска. Скрыть

Уважаемый D хорошо написал о покойном М.Т. Студеникине и истфаке МПГУ, но, к сожалению, ни слова об этой книге. А она, на мой не чуждый данной теме взгляд, достойна серьезного внимания, и стала, в известном смысле, памятником Михаилу Тимофеевичу (вышла уже после его смерти) и полезна будет всем, интересующимся историей нашей страны конца 19 и, на самом деле, до наших дней.
Почему именно так пафосно? История как наука и как школьный предмет — это вам не лягушек резать и сочинения о роли и образе Чацкого писать. Это всегда проекция государственного представления о прошлом, настоящем и будущем, пропаганда должного (нужного) образа страны, направленная на подрастающее поколение. Школьные учебники по истории, менявшиеся раньше не так часто, как сейчас (практически при каждом новом министре, будь они неладны - и министры, и учебники), демонстрируют нам смену не только методических концепций, о чем очень подробно и интересно рассказывает в своей итоговой книге М.Т. Студеникин, но и исторических парадигм. Другими словами, это хроника изменений подходов, как учить, и главное — какой истории учить школьную детвору. М.Т. Студеникин четко показывает, что как содержание, так и сам образовательный процесс обучения истории зависит от целей образования — социального заказа общества и государства. В самом начале своей книги он рассказывает, какие цели выдвигались прежде, что оказалось реальным, а что искусственным и невостребованным.
Рассматриваемая работа, вышедшая тиражем всего 500 экз., представляет из себя настоящий ученый труд, но, как мне показалась, носящий следы незавершенности, возможно, в связи с уходом автора. Есть обстоятельное введение, но нет никакого заключения. Работа Студеникина выстроена на огромном массиве источников (монографии, статьи, публикации СМИ тех лет), но не везде указаны источники цитат. Даже название не вполне точно отражает содержание книги, поскольку автор начинает рассмотрение своей темы с 1860-х гг., т.е. с реформы образования, проведенной при Александре II.
М.Т. Студеникин ставит перед собой задачу показать, что нынешнее слепое перенятие образовательного опыта зарубежных стран при игнорировании опыта русской школы 19 – начала 20 в. неэффективно, поскольку в ряде случаев педагоги (и чиновники) повторяют то, что давным-давно уже было испытано и проверено и показало свою малую эффективность или вообще было отвергнуто.
Разбирая вопросы не только большой исторической науки (учебники часто писали академические ученые), но и педагогики: методов, приемов, форм и средств обучения, автор ориентирует свой труд на практикующего учителя и студента, будущего учителя истории. Наверно, это действительно основная целевая аудитория данного издания, но написанная достаточно легко, эта книга может быть интересна и более широкому читателю, так как объяснит какие-то вещи, нашедшие отражение в русской литературе того времени.
М.Т. Студеникин показывает, что основным тогдашним педагогическим кредо было изучение истории по царствованиям, внутри которых рассматривались отрывочные сведения о правителях и «любытных происшествиях»; целостной обобщенной картины не давалось. Ученик получал в учебнике каталог разрозненных фактов с условной внешней связью между ними. Материал надо было заучивать чисто механически, поскольку преобладающей способностью учащихся школьного возраста считалась память; глубоко мыслить они не могут и лишь при бесконечных повторениях твердо усвоят содержание темы. Долгое время полагалось, что иллюстрации в школьных учебниках не просто не нужны (занимают место), а вредны, так как отвлекают ученика от содержания. Включать в учебник надобно чертежы и рисунки, иные «графические исполнения» к тексту должны подаваться в виде альбомов, настенных таблиц и учебных картин большого формата (вспоминаете?). Иллюстрации приходят в шкеольные учебники лишь в начале 20 в. как важный элемент стимулирования интереса к учебной книге.
В своем исследовании М.Т. Студеникин подробно останавливается на разных интересных методах изучения истории (напр., календарном), дает характеристики разным учебникам, популярным в то время (Кареева, Виппера). Из его труда видно, что многие вещи, обязательные для современного учебника, как то: деление на параграфы, те же иллюстрации, появились в конце 19- начале 20 в. При этом многое перешло в школу наших дней (текст учебника и рассказ учителя как истина в последней инстанции, которую надо воспроизвести максимально близко к оригиналу, чтобы получить хорошую оценку). В целом видно, что тогда, что сегодня сохранились те же проблемы: перегрузки учителя, работа по скучным казенным программам, навязанным педагогам и учащимся, рутина.
По-моему, это обстоятельная и любопытная книга достойна внимания, поэтому берусь рекомендовать ее для ознакомления вне зависимости от ваших профессиональных интересов.

© Как много писателей, как мало читателей… Скрыть

О Мартове у меня есть две любимых истории. Одна из далекого прошлого и не совсем о нем. Вторая отлично иллюстрирует первую и описана К. Паустовским в его воспоминаниях «Начало неведомого века» (1956).
Начнем. Н. Валентинов-Вольский, молодой социал-демократ, в самом начале 20 в. познакомился в Швейцарии с Лениным. Пошли как-то на прогулку в горы. Сели, в тишине наслаждаются красотой. Вольский молчит, зная, как В.И. любит такие моменты. Тот, после паузы, "Ох, и гадят нам меньшевики".
Прошли, как говорится, годы. Москва, начало 18 г., заседание ВЦИК.
«Мартов сидел ближе всех к журналистам, и мы хорошо его изучили. Высокий, тощий и яростный, с жилистой шеей, замотанной рваным шарфом, он часто вскакивал, перебивал оратора и выкрикивал хриплым сорванным голосом негодующие слова. Он был зачинщиком всех бурь и не успокаивался, пока его не лишали слова или не исключали на несколько заседаний.
Но изредка он был настроен мирно. Тогда он подсаживался к нам, брал у кого-нибудь книгу и читал запоем, как бы забыв о времени и месте и совершенно не отзываясь на события, происходившие в зале.
Шло обсуждение декрета о посылке в деревню рабочих продовольственных отрядов. Ждали бури. Но поведение Мартова не предвещало никаких неожиданностей, и все понемногу успокоились. Зашелестели газеты, заскрипели карандаши. Свердлов (председатель – spl) снял руку со звонка и, улыбаясь, слушал своего соседа.
Список ораторов подходил к концу. Тогда Мартов очнулся и вялым голосом попросил слова. Зал насторожился. По рядам прошел предостерегающий гул.
Мартов медленно, сутулясь и покачиваясь, поднялся на трибуну, обвел пустыми глазами зал и начал тихо и неохотно говорить, что проект декрета о посылке продовольственных рабочих отрядов нуждается, мол, в более точной юридической и стилистической редакции. Например, пункт такой-то декрета следовало бы выразить более просто, отбросив многие лишние слова, вроде "в целях", заменив их словом "для", а в пункте таком-то есть повторение того, что уже сказано в предыдущем пункте.
Мартов долго рылся в своих записях, не находил того, что ему было нужно, и с досадой пожимал плечами. Зал убедился, что никакого взрыва не будет. Снова зашелестели газеты.
Вдруг весь зал вздрогнул. Я не сразу понял, что случилось. С трибуны гремел, сотрясая стены, голос Мартова. В нем клокотала ярость. Изорванные и вышвырнутые им листки со скучными записями опускались, кружась, как снег, на первые ряды кресел.
Мартов потрясал перед собой сжатыми кулаками и кричал, задыхаясь:
- Предательство! Вы придумали этот декрет, чтобы убрать из Москвы и Петрограда всех недовольных рабочих - лучший цвет пролетариата! И тем самым задушить здоровый протест рабочего класса!
После минутного молчания все вскочили с мест. Буря криков понеслась по залу. Его прорезали отдельные выкрики: "Долой с трибуны!", "Предатель!", "Браво, Мартов!", "Как он смеет!", "Правда глаза колет!"
Свердлов неистово звонил, призывая Мартова к порядку. Но Мартов продолжал кричать еще яростнее, чем раньше.
Он усыпил зал своим наигранным равнодушием и теперь отыгрывался.
Свердлов лишил Мартова слова, но тот продолжал говорить. Свердлов исключил его на три заседания, но Мартов только отмахнулся и продолжал бросать обвинения, одно другого злее.
Свердлов вызвал охрану. Только тогда Мартов сошел с трибуны и под свист, топот, аплодисменты и крики нарочито медленно вышел из зала.»
К сожалению, такого Мартова в рассматриваемом сборнике нет. Что, в общем, понятно — составленный известный специалистом по истории социалистического движения в России в начале 19 – н. 20 д.и.н. Ю. Фельштинским, он представляет собой подборку официальных текстов, даже если это обычные письма.
О Ю.О. Мартове говорить не буду, читайте сами. Фигура колоритная, человек любопытный — друг и сортаник Ленина, которого, говорят, тот до конца жизни очень высоко ценил как человека, хотя они давно стали политическими противниками.
Извлеченные из коллекции соратника Мартова Б. Николаевского (США) и прокомментированные Фельштинским, эти материалы показывают нам Мартова последних лет жизни — тяжело больного (туберкулезом, убившим его), уже почти не говорившего, но очень много писавшего. Хронологически все документы делятся на две группы: с Октябрьского переворота до отъезда Мартова за границу, и созданные в эмиграции. Сам сборник состоит из двух практически равных частей (обе по 200 с небольшим стр.): это письма Мартова и документы, связанные с меньшевиками (статьи, интервью, стенограммы выступлений). В начале книги имеется обстоятельное введение Фельштинского, в конце — его комментарии к тексту (более 100 стр.) и именной указатель.
Абсолютно вся переписка Мартова, представленная в этом издании, ведется с товарищами по партии: даже личные письма наполнены рассуждениями о политике. Большинство корреспонденции представляют собой программные политические документы, по 5-10 стр., изобилующие длинными преложениями. Очень на любителя.
Хорошо показана изнанка политической жизни, внутренняя кухня эсдеков времен революции и Гражданской войны. В отношении большевиков, о которых в основном и пишет Мартов, тексты Мартова содержат как точные прогнозы, так и свидетельства удивительной слепоты. Скажем, Мартов считал, что бороться с большевиками надо только изнутри, посредством создания блока всех социалистических сил, объединяясь с мягкими беками и разоблачая крайности ленинизма среди рабочих. Никакой интервенции, это только на руку мировой буржуазии. Чекисты же если в начале меньшевиков арестовывали и сажали, но расстреливали редко, больше в провинции, то к 41 г. перебили практически всех.
Это очень добротно и грамотно подготовленная книга рассчитана на очень узкого и подготовленного читателя, которому я ее и рекомендую. Я был весьма удивлен, что целых три человека написали свои рецензии на эту книгу. В такой компании приятно находиться… Однако, когда разойдется тираж этого сборника (1500 экз.), боюсь гадать.

© Как много писателей, как мало читателей… Скрыть