Начнем с того, что у этой книги должно быть, по хорошему, два автора. Первый – это М.И. Белкина, известный отечественный литературовед, написавшая одну из лучший книг о судьбе М.Цветаевой и ее семьи – «Скрещение судеб».
На протяжении последних 40 лет жизни, с 1956 по 2008 г., она пыталась осмыслить судьбу своего мужа – литературного критика Анатолия Кузьмича Тарасенкова (ушедшего из жизни в 1956 г. в возрасте 47 лет). В истории советской литературы он остался знаменитым библиофилом и коллекционером поэзии 20 в. Свою работу М.И. Белкина хотела посвятить главной драме жизни Тарасенкова – отречению от Пастернака, поэзию которого он искренне любил, о которой восторженно писал с ранней юности, но в трудные моменты истории все-таки отступался, клеймил Пастернака на собраниях и в статьях.
М.И. Белкина хотела написать книгу не только о Тарасенкове, но скорее о времени, изломавшем судьбы многих ее друзей и близких. Но так и не написала ее – была занята главным трудом своей жизни, биографией М.Цветаевой, да и понимала, что в подцензурной литературе появиться такой работе не суждено. А когда пришло время создания свободных от цензуры книг, пришла слепота и физические немощи.
Эту работу за М.Белкину выполнила Наталья Громова, много лет занимающаяся историей советской литературы 30-50-х гг. Она получила от М.Белкиной материалы ненаписанной книги, документы и письма. Последняя считала, в изложении Н.Громовой будут свои плюсы, прежде всего, взгляд человека со стороны, которому прошлое открывается лучше, чем тому, кто жил тогда. Да и взгляд спустя многие годы позволяет увидеть какие-то связи, недоступные и неочевидные при ближайшем рассмотрении.
Так что, по выражению Н.Громовой, она стала «дописывать холст, на котором уже были сделана экспозиция и набросаны основные черты главных героев».
Несмотря на то, что Тарасенков был в 30-50-ее гг. одним из ведущих советских критиков, судьба его была незавидной. Человек, тонко чувствовавший поэзию, писал о ней мертвым, суконным языком. Так было со многими критиками той поры. Их отличало друг от друга только то, что одни делали это искренне, а другие мучаясь и страдая, как Тарасенков. Та эпоха состояла именно из таких людей, беспрерывно уклонявшихся от наносимых ударов и утешавших себя тем, что они делают меньшее из зол.
Это поколение видело свое время иначе, чем мы. Они были абсолютно уверены, что советская власть навсегда, что они в муках создают новое, и что если лгут, то делают это во имя будущего счастья. Страх и надежда двигал ими, страх заставлял их совершать различные неблаговидные поступки, но почти все тогдашние интеллигенты держали в уме некую высшую цель, ради которой они сегодня грешили.
Н.Громова смогла создать еще одну обстоятельную и интересную книгу о том времени, с предисловием, заключением, примечаниями, приложением и указателем имен (последние три раздела занимают почти сто страниц книги).
И хотя, судя по оглавлению, можно предположить, что речь идет лишь о событиях 1944-56 гг., на самом деле это исследование посвящено всей жизни Тарасенкова, начиная с детства.
Сразу скажу, что всячески рекомендую эту замечательную работу всем интересующимся советской литературой 30-50-х гг. Н.Громова смогла сказать много нового и любопытного о том времени и людях, чьи имена на слуху, а особенно о тех, кто сегодня забыт (заслуженно и незаслуженно, как Тарасенков).
Есть, к сожалению, и то, что портит это отличное издание. Во-первых, много опечаток, в том числе и грубейших, напр., на с.211 - «получено предложение об издании книги его поэтический перевода».
Во-вторых, хотя в книге приведено много интересных и редких фото, явно из семейного альбома, но подбор их односторонний – это только писатели. В книге Громовой много говорится, среди прочего, о Поликарпове, могущественном в свое время чиновнике, с которым пришлось выдержать неравный бой Тарасенкову, но его фото нет. Нет фото известного критика Зелинского и прочих ему подобных злых гениев отечественной литературы. Это, на мой взгляд, заметно обеднило книгу.
Однако, если отбросить эти особенности, прочтение этой талантливой книги Н.Громовой откроет вам новый взгляд на историю советской литературы ее, наверное, самого интересного периода. Скрыть

Революция, как известно, пришла к нам из Петрограда, как и многое другое, зародившись на гнилых невских болотах, которые заселил в свое время Петр I на погибель Романовым. Двух царей убили прямо в столице, последнего увезли вместе с семьей в Сибирь и уничтожили уже там.
Но увезли не из Зимнего, и не с заседания Госсовета, а из дворца в одном из столичных пригородов, судьба которых на фоне происходившего в северной столице оказалась как бы в тени.
В той же тени остаются по сегодняшний день все дворцовые резиденции — Павловск, Ораниенбаум, Царское Село, Петергоф, и, наконец, Гатчина. Все эти города-спутники С.Петербурга/Петрограда издавна создавались и существовали как продолжение императорского царь-града. Они управлялись дворцовым ведомством и были населены специфической публикой, обслуживавшей дворцы царской семьи или получавший пенсию от Министерства Императорского двора за свои прошлые труды. Это был преимущественно средний класс, хотя рабочие и крестьяне составляли небольшую, но (как показало время) активную часть горожан, в частности, Гатчины.
Именно Гатчине посвятила свою интересную обстоятельно документированную работу к.и.н., научный сотрудник Музея г. Гатчины Анастасия Дмитриенко, милая молодая дама. Собрав и обобщив данные документов, собранных ею в девяти архивах (хотя много материалов было уничтожено в годы революции и Гражданской войны), она создала книгу, целью которой было показать те преобразования — от участия в городском самоуправлении до помощи беженцам — которые произошли в Гатчине в 1917 г.
Данный труд, относящийся совсем не к жанру «исторической журналистики», как заявлено автором во введении, а к полноценному академическому исследованию, и вышедший крохотным тиражом в 300 экз., вряд ли приглянется широкому читателю. Он ориентирован на любителей истории, профессиональных и доморощенных, которым я его и рекомендую. Им, безусловно, понравится наличие значительного количества примечаний, трех приложений на 60 стр., включающих список активных горожан и ряд документов того времени, а также очень богатого оформления, фактически иллюстрирующего текст книги.
О чем это издание? Оно показывает, как маленький город (около 17 тыс. населения) стал в 1917 г. ареной политической борьбы. Автор практически поденно фиксирует изменения, происходившие в городе, от первых волнений марта 17 г. после известий об отречении царя до боев между (довольно вялыми) сторонниками республики во главе с Керенским и их противниками в лице матросов и красногвардейцев, убедивших казаков заключить мир ценой обмена Керенского на Ленина.
А. Дмитриенко убедительно показывает, что Гатчина довольно долго становилась «советским» городом. Быстро был создан Временный комитет, но старая власть не торопилась сдавать полномочия и финансы, а Временное правительство, периодически посылая в Гатчину гонцов (вроде Милюкова), не вмешивалась в эти разборки, занятое большой политикой. В результате, местное самоуправление появилось в Гатчине очень нескоро, денег ни на что не хватало, так что даже пришлось ввести чрезвычайные налоги. Пришедшие к власти левые довершили преобразования, от которых Гатчина, скоро ставшая Троцком, уже не оправилась.
На мой взгляд, к минусам этого отличной публикации, ставшей ценным вкладом в копилку региональных исторических трудов, относится большое количество повторов текста (это должен был устранить редактор, которого не было) и некоторые спорные выводы. Например, на стр. 198 автор утверждает, что служащие, получавшие ранее пенсии от упраздненного Министерства Двора, так и не увидевшие решения своей проблемы от Временного правительства в виде общегосударственной пенсии, поддержали Октябрьский переворот. На мой взгляд, большевики, закрывшие банки и лишившие вкладчиков практически всех их средств, отменившие частную собственность и в прямом смысле выкинувшие всех «бывших» на улицу, вряд ли могли вызвать какую-либо симпатию у тех, кто еще недавно служил императору и отечеству, которое большевики, кстати, тоже отменили, как и царя со всеми его атрибутами…

© Как много писателей, как мало читателей… Скрыть

«Мы ленивы и нелюбопытны».
В не таком уж далеком 1824 г. умер Гавриил Иванович Добрынин, штатский полковник (коллежский советник, шестой чин в «Табели о рангах»). Чиновник не мелкий (мог бы стать и генералом, если бы не затеянная Сперанским реформа гражданского управления, согласно которой без университетского диплома путь на самый верх таким, как Добрынин, не имевшим формального образования, был закрыт), но ничем не выдающийся: великих дел не свершал, к ним, как и к известным особам, никак непричастный, ни в особом благородстве, ни в злодействе не замеченный, да еще и проживший весь свой век на окраине империи. В общем, жил-жил, да и помер, мир его праху.
Но от Гаврилы Иваныча, как его называли современники, осталось большее, чем просто послужной список, даже и историкам не очень интересный — воспоминания. Да не просто воспоминания, а уникальные, об эпохе Екатерины II. Обстоятельные (почти всю жизнь свою в них описал), откровенные, ироничные. Специалисты говорят, что таких мемуаров дошло до нас (может, было и больше, но не сохранилось) всего двое — Болотова да Добрынина.
Случайно найденные, они были изданы знаменитым публикатором исторических трудов М. Семевским в его «Русской старине» в 1871 г., а потом отдельным изданием в 1872 г. (тиражом 700 экз.). Внимание записки Добрынина привлекли, были оценены, НО (как любил писать Добрынин) забыты на добрую сотню лет.
Интерес к ним (сначала у краеведов – Добрынин много рассказывал о Белоруссии, где он провел большую часть жизни) возродился лишь в конце 20 в., а вот новое издание его воспоминаний вышло только сейчас, почти что к двухсотлетию его смерти.
Итак, кто же он, сей загадочный и забытый герой? Гавриил Иванович Добрынин (1752 – 1824) был сыном простого священника, которого он лишился в возрасте пяти лет. Мать ушла в монастырь и воспитанием внука занялся дед. Еще ребенком Гавриил был определен певчим к Севскому архиерею (Белгородская губерния), потом, при его приемнике Кирилле Флоринском, стал келейником и секретарем последнего. Не выдержав тяжелого нрава Кирилла, Гавриил в 1877 г. уехал во вновь образованное после раздела Польши Могилевское наместничество, где и стал служить по гражданскому ведомству, став очевидцем и участником долгого пути возвращения Белоруссии в Россию, заверша свой медленный карьерный подъем Витебским губернским прокурором.
Об этом пути — жизненном и служебном — Добрынин написал воспоминания, которые охватывают почти всю его жизнь. Они и писались почти столь же долго, 36 лет (с перерывами). Создавал он их ни для кого — семьей Г.И. Добрынин так никогда и не обзавелся — для абстрактного потомства, чтобы «след оставить». Состоят они из трех неравных (и по объему, и по содержанию) частей, каждая из которых охватывает один из периодов его жизни: детство и служба по духовному ведомству; отъезд в Белоруссию и жизнь там; прокурорство в Витебске, Отечественная война 1812 г., французская оккупация (очень интересно!) и последние годы жизни.
От своих современников и сослуживцев Добрынин отличался скромностью: не пил, не курил, в карты не играл, за юбками не бегал. Друзей не имел, много читал и размышлял. Был человеком честным (ну, с отступлениями, свойственными тому времени, когда от чиновника требовали бескорыстия, а жалованье давали недостаточное, вот и выкручивайся как знаешь, а если семья?) и обладал с детства чувствительным нравом. Поэтому, рассказывая о своей жизни, Добрынин прежде всего вспоминал встреченных им людей, их поведение, разные обстоятельства из жизни, смешные и поучительные. Жизнь была к Добрынину не всегда справедлива, несколько раз он начинал всё практически с нуля, но ни злобы, ни ожесточенности в его воспоминаниях нет. Им свойственна наблюдательность, сухая, с горчинкой, ирония (см. сканы стр. 83-85 и 156-58), готовность посмеяться и над самим собой, признание (в духе того времени) в пороках (скажем, во взятках), тяжеловатый стиль изложения, полный цитат из Священного писания и отсылок к древнейшей истории. Иной раз Добрынин пишет почти и буквально (см. стр. 450) стихами: «не буйны ветры зашумели, не мутная лужа всколебалась, палатные члены всхорохорились» (это о разоблаченных членах казенной палаты, пойманных на незаконном производстве водки). Чего нет, так это выспренности и напыщенности. да что там напыщенность – имя его отца, т.е. отчество автора мы узнаем лишь на 420-й стр.!
Будничная жизнь провинциального духовенства и чиновничества низшего и среднего звена, описанная человеком, погруженным в нее и являвшимся ее частью, но бывшим явно белой вороной среди окружающих, и взирающим на них несколько со стороны — вот чем привлекает нас мемуарный труд Добрынина. Таких церковных иерархов, столь красочно, интересно и с юмором описанных, как Кирилл Флоринский, мне, например, ни в чьих воспоминаниях еще не встречалось. Чиновники, хоть и пришли на страницы русской литературы с рассказов и повестей Гоголя, но в колоритности (а, главное, в первенстве) их изображения Добрынин не отстает от последнего. Правда, о многом Добрынин не упомянул, а жаль.
Рассматриваемое издание было подготовлено и прокомментировано С.И. Григорьевым (ему же принадлежит обстоятельное введение, именной указатель и список церковных и устаревших слов). Качественно и стильно оформленное (твердый переплет, офсетная бумага, минимум опечаток), оно не содержит никаких иллюстраций, но само служит лучшей иллюстрацией провинциального мира екатерининской и александровской России, в каковом качестве я его и рекомендую всем, кому любопытно и не лень узнать побольше об истории нашей страны в последней четверти 18 – первой четверти 19 в. из весьма самобытного первоисточника.

© Как много писателей, как мало читателей… Скрыть

Последний раз покупал номер «Иностранки» лет 25 назад, с тех пор не особенно интересовался. На этот тематический сборник, посвященный западному взгляду на Октябрьскую революцию, обратил внимание, рассчитывая узнать больше о событиях тех лет, с другого, так сказать, берега.
Ожидания не оправдались.
Тому несколько причин. Во-первых, действительно интересных и оригинальных работ в этом номере оказалось совсем немного. Во-вторых, не все они о революции и Гражданской войне, некоторые повествуют о событиях более поздних. Наконец, оформлено это издание не лучшим образом — лишь несколько публикаций сопровождаются адекватными вводными статьями об авторах и их произведениях и комментариями. Основная масса — это голый текст. Голый вдвойне, потому что иллюстраций тоже нет. Тексты даны не в полном виде, что отчасти понятно, но сокращения нигде не оговорены и не объяснены. Отбор текстов для перевода не очевиден с первого взгляда, почему эти, а не другие? Ну, и название самого номера («Россия во мгле») мне показалось очень неоригинальным. За 100 лет можно было бы и что-то посвежее предложить…
Начинается сборник вводной статьей А. Мелихова ни о чем — никакой связи с дальнейшими материалами она, на мой взгляд, не имеет. Далее идут разные по степени знакомства с темой и достоверности тексты. В некоторых много баек, события описаны черной краской, одна картина апокалипсиса сменяет другую. В принципе, наверное, так и виделась иностранцам русская революция. Хотя для американцев, побывавших в революционной Мексике, а для всех желающих в революционном Китае, русские сюжеты не поразили бы. Ну, если только снегами.
Очень часто слишком видно, что автор плохо разбирается в происходящем. Этому особенно не способствует незнание языка, превращающее окружающее просто в фантастические картины, так что начинаешь задумываться, что именно было додумано/придумано, рассказано с чужих слов. Этим грешит текст М.Ч. Ногалеса, танцора фламенко (!), занесенного черт знает каким ветром в Россию накануне революции. С другой стороны, эти сказки («Мартинес, который там побывал») показывают, как воспринимали русскую революции и саму Россию за границей.
Самые достоверные воспоминания, на мой взгляд, принадлежат К. Вендзягольскому (они проверяются по аналогичным отечественным источникам) — их бы перевести полностью. Это и самая лучшая по оформлению работа, спасибо переводчику К. Старосельской.
Любопытны были воспоминания Э. Двингера («Между белым и красным»), но они слишком литературны.
В общем, получилась сборная солянка, ингредиенты которой слишком разные по свежести и сочетаемости, так что готовое блюдо вышло… неаппетитным. Попробуйте его, если есть возможность, но сытость после него не наступит.

© Как много писателей, как мало читателей… Скрыть

Без малого пять лет назад уважаемый Лекс написал очень толковую рецензию на эту книгу, хотя не со всем в его отзыве я согласен.
Итак, Берлинский кризис. Он привлек к себе больше внимания, чем более ранний Берлинский кризис, хотя осведомленные современники и историки считают последний более опасным. Суть его подробно излагать не стану, это общедоступная информация. Отмечу, что вообще 50-60-е гг. стали эпохой активного и агрессивного противостояния двух сверхдержав, тогда еще непосредственно сталкивающихся друг с другом в фазе «горячей войны», со временем перешедшую в фазу войны менее горячей, а главное, опосредованной, когда США и СССР поддерживали те или иные режимы, напрямую воевавшие друг с другом. Тем интереснее посмотреть на те события, поскольку в них есть много поучительного.
Книга Фредерика Кемпа (Frederick Kempe) была подготовлена к 50-летию Берлинского кризиса и стала бестселлером в США и Западной Европе. Кемп родом из семьи немецких эмигрантов, незадолго до Второй мировой войны эмигрировавшей в США. Проработав почти 30 лет журналистом в «Уолл-стрит джорнэл», он опубликовал четыре книги, последней из которых стала рассматриваемая работа. В ней нет списка литературы, иллюстраций, отсылок к цитируемым документам — это явно издержки перевода. Не совсем понятно, на какой документальной основе выстроена эта основательная работа, хотя очевидно, что автор тщательно проработал многочисленные источники на немецком и английском языках. Использовал ли он оригинальные отечественные труды, не ясно, но с переводными материалами он абсолютно точно знаком. Кроме этого, Ф. Кемп беседовал с участниками тех далеких событий, чьими глазами мы можем взглянуть на берлинский кризис. Благодаря своему живому взгляду на людей и события, Кемп смог убедительно показать психологию главных персонажей.
Автор, непрофессиональный историк, но опытный журналист, демонстрирует хороший критический анализ различных используемых им документов, с разных сторон рассматривая ситуацию. Здесь я категорически не соглашусь с утверждением Лекса о предвзятости Кемпа, взявшего сторону американцев, а советских лидеров и простых людей изобразивших карикатурно. На мой взгляд, именно первые показаны в работе Кемпа более предвзято. Президент Кеннеди нарисован красками явно не льстящими его облику — молодой, слабо подготовленный к своей должности политик, плохо понимающий Хрущева и постоянно идущий ему на уступки и проигрывающий. Допустивший с самого начала своего президентства несколько серьезных ошибок во внешней политике, Кеннеди был непоследователен, боялся ответственности, и на фоне более прямолинейного и опытного Хрущева действительно казался мальчишкой.
Да, советским солдатам в конце книги дается весьма неприятная характеристика, но она дана устами одного из американских военнослужащих, участников тех событий, а не автором. Вот кто изображен совсем нелицеприятно и к кому Кемп явно испытывает неприязненные чувства, так это Вальтер Ульбрихт, лидер Восточной Германии, доктринер и манипулятор, из желания сохранить под своим контролем разбегающееся население его страны готовый спровоцировать конфликт между СССР и США.
Автор очень хорошо вписал последний в клубок противоречий, накопившийся к началу 60-х гг. — сложные отношения между США и СССР, Восточной и Западной Германиями, коммунистическим блоком и Китаем. Берлин стал во многом разменной монетой между советскими и американскими политиками, которые решали свои внутренние и внешние задачи, и ситуация вокруг Берлина могла усугубить или облегчить их.
Книга Кемпа населена живыми людьми, причем как президентами и генсеками, так и самыми простыми жителями, чья биография оказалась связана с Берлинским кризисом. В частности, сквозной рубрикой книги стали жизнеописания нескольких мужчин и женщин, проживавших в Восточном Берлине, которые по тем или иным причинам оказались в фокусе тех событий.
Издание содержит множество любопытных и малоизвестных деталей: скажем, американские политики так опасались вмешательства СССР в президентские выборы 1960 г., что напрямую обсуждали этот вопрос с советскими руководителями, поскольку прямая поддержка Москвой того или иного кандидата могла стоить лишним тысяч голосов избирателей, а в плотной президентской гонке тех лет они могли оказаться критическими. Так что «рука Кремля» — это не феномен выборов только Трампа, но и Кеннеди… А прямая, минуя дипломатов, переписка между Хрущевым и Кеннеди в начале 60-х гг., где посредниками выступали брат президента генпрокурор Р. Кеннеди и советский разведчик под дипломатическим прикрытием Большаков, может стать откровением для многих читателей.
Имеется некоторое количество примечаний переводчика Г.В. Максимюк (не зная пола, не склоняю эту фамилию). Отмечу хороший перевод, хотя с некоторыми, на мой взгляд, погрешностями. На с. 380 один из героев книги достает из кобуры своей револьвер Смит-и-Вессон и, «передергивая затвор, чтобы дослать патрон в патронник», совершает невозможное. Дело в том, и здесь я не знаю, чье невежество было продемонстрировано, автора или переводчика, что принципиальное отличие револьвера от автоматического пистолета заключается в том, что револьвер содержит вращающийся барабан, в который вставляются патроны и выстрел производится нажатием на спусковой крючок, а в пистолет вставляется магазин с патронами, подача которых в ствол требует снятия с предохранителя и передергивания затвора, досылающего патрон в патронник.
Всячески рекомендую эту интересную и добротную работу всем интересующимся историей взаимоотношений СССР и США в середине прошлого века.

© Как много писателей, как мало читателей… Скрыть