Книги священников (т.н. священническая проза) принято сейчас мерять по одному лекалу — "Несвятые святые". Мне понятно, почему так вышло, хотя ни хронологически (художественные произведения других священнослужителей стали появляться раньше), ни содержательно (тут, конечно, дело вкуса) это издание не единственное в своем роде. Мне, скорее, ближе, по духу и настроению, рассказы не только отца Александра, но отца Ярослава (Шипова).
И тот, и другой пишут больше о простых людях, с которыми им пришлось и приходится сталкиваться, а не о монахах и иерархах церкви. Оба они долго шли к священничеству (и рассказ об этом занимает значительную и интересную часть их книг), к нам, мирянам, относятся не свысока, а пониманием и сочувствием, видя свою миссию не в вознесении над толпой (пасомыми, если угодно, но всё равно стадом), а в помощи им, по мере их, последних, готовности, а частенько (отец Александр честно пишет об этом) даже предвидя, что ничего из их, священников, усилий, не выйдет, временный порыв угаснет, и не придет во храм задумавшийся было грешник. Миссию свою о. Александр выразил просто и очень выразительно: мы трудимся на будущее, мы создаем условия для других (см. скан стр. 152).
Придя к вере (из неверующей, но порядочной семьи военных) в годы перестройки, о. Александр имел право быть разочарованным в людях. Работая на железной дороге чернорабочим, он постоянно сталкивался с не лучшими представителями рода человеческого, но это его не отпугнуло (уйду от всего этого ужаса в монастырь!). Уже став священником, много общался с представителями силовых структур (военными, милиционерами), тоже не от хорошей жизни обратившихся к вере. И здесь нет пессимизма или уныния в его небольших, но емких рассказах (см. сканы стр. 179-85).
Это уже четвертое издание данного сборника (очень приличным по нашим дням тиражом, а поскольку и прошлые были не меньше, то очевидно, что их читают многие, и не только верующие). БОльшая часть этих рассказов выходила ранее в виде отдельных сборников, название одного из которых дало название всей книге — "В круге света". В рецензиях на предыдущие издания пишется, что от чтения прозы о. Александра хочется плакать, читать их тяжело и проч. Не знаю. Я не над одним рассказом не рыдал (хотя тяжелое чувство, и надолго, некоторые точно оставили). Это просто хорошая литература, про людей, какие они есть, про веру и неверие, про чудеса и неготовность признать и принять их. Поэтому читать их можно всякому, любящему качественную беллетристику, вне зависимости от конфессиональных предпочтений (и при отсутствии оных). Наверное, поэтому такие книги и переиздают.
Симпатичны зарисовки о. Александра своей откровенностью, готовностью посмеяться над собой, умением признать свою неудачу (таковое случается нередко), отсутствием морализаторства и нравоучений.
Весьма добротное издание отличается от других в этой серии большим количеством удачно совпадающих с духом книги фотографий (вопреки ожиданиям, работ самого о. Александра там нет).
Думается, что пообщаться с таким собеседником, узнать, как он стал священником, послушать его интересные и поучительные истории будет полезно всякому неравнодушному и думающему человеку.
На этом заканчиваю свою затянувшуюся рецензию и передаю слово . Александру. Он все расскажет гораздо лучше. Рекомендую.

© Как много писателей, как мало читателей… Скрыть

В начале об авторе. Леонид Николаевич Рабичев (1923) – из когорты тех, кому в 1941 г. исполнилось 18, и которых после войны осталось всего несколько процентов. С детства увлекался стихами и живописью. В 16 лет поступил в Московский Юридический институт, где литературным кружком руководил Ю.М. Брик. Окончил в ноябре 42 г. Бирское училище связи. Всю войну прослужил командиром взвода. В составе 31 армии участвовал в боях на Центральном, 3-м Белорусском, 1-м Украинском фронтах, в Восточной Пруссии, Силезии и Чехословакии. Награжден двумя орденами Отечественной войны 2-ой степени, орденом Красной звезды и 11 медалями. Демобилизовавшись в 46 г., поступил на художественное отделение Московского Полиграфического института, после окончания которого 39 лет работал художником в области рекламной и книжной графики. С 1959 г. член Союза художников СССР. Участвовал в многочисленных национальных и международных выставках. В 1962 г. на выставке «30 лет Московского союза художников» в Манеже первым вступил в спор с Н.С. Хрущевым. Писал стихи до войны и во время войны, потом забросил на 30 лет, после чего активно печатался. К настоящему время опубликовал более 15 книг стихов и прозы, воспоминания.
Представленная книга – это воспоминания 80-ти с лишним летнего человека о егожизни и творчестве. Воспоминания сбивчивые, сумбурные, перескакивающие с одного предмета на другой и нередко повторяющиеся, перемежающиеся стихами автора (мне не очень понравившимися) и письмами тех лет. Яркие, образные (автор – художник), интересные (рассказ об училище связи, выставка в Манеже), тяжёлые (почти всё о войне). Я прочитал… не всё с удовольствием (какое уж тут удовольствие), но с благодарностью. Читать вам это или нет, решайте сами. Вот несколько отрывков.
Освобождённая Белоруссия. «Когда появились немецкие бомбардировщики, мой друг, командир второго взвода моей роты Олег Корнев лег на дно полузасыпанной пехотной ячейки, а я на землю рядом. Бомбы падали на деревню Бодуны. Одна из бомб упала в ячейку Олега. На дереве висели его рука, рукав и карман с документами. Но в деревне располагался штаб дивизии и приданный к штабу дивизии его взвод. Я начал собирать его людей. Тут появилась вторая волна бомбардировщиков. Горели дома, выбегали штабисты. Перед горящим сараем с вывороченным животом лежала корова и плакала, как человек, и я застрелил ее. После третей волны бомбардировщиков горели почти все дома. Кто лежал, кто бежал, те, кто бежал к реке, почти все погибли. Генерал приказал мне с моими телефонистами и оставшимися в живых людьми Олега Корнева восстановить связь с корпусом. Под бомбами четвертой волны “хейнкелей” мы соединяли разорванные провода.
Потом я получил орден Отечественной войны второй степени и отпуск на десять дней в Москву».
Восточная Пруссия. Февраль 1945. «…войска наши настигли эвакуирующееся из Гольдапа, Инстербурга и других оставляемых немецкой армией городов гражданское население. На повозках и машинах, пешком старики, женщины, дети, целые семьи медленно по всем дорогам страны уходили на запад.
Наши танкисты, пехотинцы, артиллеристы, связисты нагнали их, чтобы освободить путь, посбрасывали в кюветы на обочинах шоссе их повозки с мебелью, чемоданами, лошадьми, оттеснили в сторону стариков и детей и, позабыв о долге и чести и об отступающих без боя немецких подразделениях, тысячами набросились на женщин и девочек.
Женщины, матери и их дочери, лежат справа и слева вдоль шоссе, и перед каждой стоит гогочущая армада мужиков со спущенными штанами.
Обливающихся кровью и теряющих сознание оттаскивают в сторону, бросающихся на помощь им детей расстреливают. Гогот, рычание, смех, крики и стоны. А их командиры, их майоры и полковники стоят на шоссе, кто посмеивается, а кто и дирижирует — нет, скорее, регулирует. Это чтобы все их солдаты без исключения поучаствовали.
Потрясенный, я сидел в кабине полуторки, шофер мой Демидов стоял в очереди, и я понимал, что война далеко не все спишет. А полковник, тот, что только что дирижировал, не выдерживает и сам занимает очередь, а майор отстреливает свидетелей, бьющихся в истерике детей и стариков.
— Кончай! По машинам!
А сзади уже следующее подразделение. И опять остановка, и я не могу удержать своих связистов, которые тоже уже становятся в новые очереди, а телефонисточки мои давятся от хохота, а у меня тошнота подступает к горлу. До горизонта между гор тряпья, перевернутых повозок трупы женщин, стариков, детей.
Шоссе освобождается для движения. Темнеет. Слева и справа немецкие фольварки. Получаем команду расположиться на ночлег. Мне и моему взводу управления достается фольварк в двух километрах от шоссе. Во всех комнатах трупы детей, стариков и изнасилованных и застреленных женщин. Мы так устали, что, не обращая на них внимания, ложимся на пол между ними и засыпаем».
«Я внимательно следил за мимикой лица Никиты Сергеевича - видно было, что он мучительно хотел понять, что это за картины, что за люди перед ним, как бы ему не попасть впросак, не стать жертвой их обмана. Но при всем при этом на фоне лиц-масок помощников, сопровождавших его, замкнутых, угодливых, послушных или безразличных, - лицо Никиты Сергеевича отличалось естественной живостью реакций. В данном случае оно стало злым. Никита Сергеевич молчал около двух минут, а затем громко, с ненавистью произнес: "Говно!". И, подумав, добавил: "Педерасты!". И тут все сопровождавшие его государственные люди, как по команде, указывая пальцами то на одного, то на другого из нас, закричали: "Педерасты!". Нас было 13 художников, мы стояли около своих картин.
И вдруг кто-то обратил внимание на длинноволосого бородатого художника в красном свитере, ныне покойного, доброго и талантливого Алешу Колли, и закричал: "Вот живой педераст!". И члены правительства, и члены идеологической комиссии - все вытянули пальцы, окружили его, кричали: "Вот живой педераст!".
- Всех членов партии - исключить из партии, - сказал Хрущев, - всех членов союза - из союза, - и направился к выходу».
Скрыть

Положительно, ни Ахматовой (http://www.labirint.ru/comments/books/186946/?id_comment=105325), ни ее сыну не везет с полноценными биографиями в ЖЗЛ. Жизнеописание Льва Гумилева, написанное В.Деминым, до 1990-х гг. — правоверным советским философом-марксистом, а после – политическим деятелем, исследователем и писателем (автор биографий Бакунина и Андрея Белого в серии ЖЗЛ), увы, не стала событием.
Гумилев прожил достаточно долгую, непростую, богатую и озарениями, и отсидками жизнь. Сын великих и гонимых поэтов, узник ГУЛАГа, отдавший тюрьмам и ссылкам 14 лет, историк и географ, создатель теории пассионарности, чьим именем в Казахстане назван университет, он пережил не только травлю и замалчивание своих трудов, но и целую страну, умерев в 1993 г., когда его книги стали издавать огромными тиражами.
Гумилев – не только почитаемый, но и читаемый писатель, писавший свои книги таким живым и нестандартным стилем, что одних представителей академической науки (напр., Лихачева) он приводил в восторг, других (напр., Рыбакова) раздражал. Многие уважаемые люди как разделяли взгляды Гумилева, так и отвергали их (полностью и частично). Можно по-разному относиться к созданной Гумилевым теории этногенеза, но не признавать ее оригинальности и права на существование нельзя. Идеально было бы прислушаться к аргументам всех сторон и постараться найти в них здравое зерно. К сожалению, Демин пошел по иному пути. Гумилев для него – непререкаемый авторитет. Любой, сомневающийся в истинности его слов, недостоен даже внимания. Вот что пишет Демин: "История доподлинно свидетельствует: грязь, которой пытаются обмазать великих людей, к ним все равно никогда не пристает; зато по уши в дерьме оказываются инициаторы подобных компаний" (.с113). “Со сколькими же “ослами” и сообществами “ослов” пришлось иметь дело Льву Николаевичу <…> вдохновенный и несгибаемый Фауст, со всех сторон окруженный бесплодными и напыщенными пустышками” (с. 117, 283). "Ахматова – ГЕНИЙ, сын ее Лева – тоже ГЕНИЙ, а ГЕНИЯМ ВСЕМ ПРОЩАЕТСЯ. Конечно, обязательно найдутся умники и скептики – любители порассуждать на тему: а гении ли вообще Ахматова и ее сын Лев Гумилев. Подобные сомнения типичны для филистеров и обывателей, для завистников и злопыхателей. Но эта безликая масса людишек не имеет ничего общего ни с высокой поэзией, ни с подлинной наукой. С такими нытиками и скептиками спорить о чем бы то ни было – совершенно бесполезно,тем более по совершенно бесспорным вопросам…" (с.114). Все, что не соответствовало образу “вдохновенного и несгибаемого Фауста”, Демин просто обошел. В книге, напр., нет ни слова о печально известной юдофобии Гумилева. Даже указывая на какие-то факты, Демин опускает "лишнее". Рассказывая, скажем, о послевоенном пребывании Гумилева в лагерях и его сложных отношениях с Н. Варбанец, Демин пишет о переписке АА с сыном по поводу китайской истории, но не указывает, что мать отправляла Льву десятки книг и выписок из книг, в т.ч. иностранных, которые она получал как раз от Варбанец. Без них научная работа Гумилева была бы едва ли возможна.
Тактичность – вообще не сильная сторона стиля Демина. Вот образец последнего: "К Гумилевым на питерскую квартиру, где она (Ахматова) жила, пожаловали два поэта средней руки - Георгий Адамович и Георгий Иванов..." (с. 23). Автор не делает тайны, почему он так относится к этим представителям Серебряного века: для него АА "лучшая из поэтесс, которые когда-либо писали на русском языке" (с.134).
В.Демин останавливается на самых разных сторонах творчества Гумилева – цитирует его стихи (по-моему, слабые), блатные байки (забавные) и проч. (прямые цитаты из его книг, писем и стихов занимают значительный объем книги). В книге приведен как приложение словарь теории этногенеза, составленный Гумилевым и его учеником В. Мичуриным (опубликован в 1993 г. в сборнике “Этносфера: история людей и история природы”). Но главное – он подробно пишет о его исторических работах. Однако специалисты по Гумилеву отмечают, что Демин ошибочно толкует и по-своему передает некоторые утверждения историка (см., напр., статью С.Белякова в журнале «Вопросы литературы» 2008, №6). Не являясь экспертом по теории этногенеза, хочу лишь обратить на это внимание потенциальных читателей данной книги.
Демин пытается связать творчество Гумилева с евразийством и русским космизмом (подробный рассказ о котором вряд ли нужен), но, на мой взгляд, нередко приписывает последнему идеи, которые тот не вполне разделял.
Мне показался несимпатичен и совершенно излишен обличительный пафос Демина в описании происшедшего в стране в конце 1980-х – 1990-ее гг. Здесь явно больше Демина, чем Гумилева. У первого была возможность высказаться на эту тему в других своих книгах, при чем здесь Гумилев?!
Несколько удивляет скромный объем книги Демина (310 стр.). При этом он подробно (страницах на 30) пересказывает историю России 9-17 вв. с позиции Гумилева, что можно найти в книгах самого Гумилева. Наверное, этот пересказ можно было бы сократить.
Безусловно, и в такой небольшой книге ему удалось отразить многие стороны жизни и творчества Гумилева, однако не обошлось бех досадных и довольно странных ошибок. Демин пишет о победе, одержанной Мандельштамом в соперничестве с Л.Гумилевым за благосклонность поэтессы М.Петровых. Это было не так. На с.132 упоминается Русское географическое общество, в котором Гумилев многократно выступал в 1960-80-е гг. Однако данное название это уважаемое общество носило до революции и после 1992 г., а с 1938 по 1992 г. оно именовалось Географическое общество СССР или Всесоюзное географическое общество. Это промах даже не автора, скончавшегося осенью 2006 г. до набора рукописи и сдачи книги в печать, а редактора И. Никифоровой, вероятно, полностью положившейся на своего автора. К сожалению, многие из выходящих в ЖЗЛ книг свободны от редакторской руки, не чувствуется в них и авторской самокритичности, отсюда появление биографий, претендующих на многое большее, нежели они на самом деле дают… Скрыть

Автор данной книги, журналист, обозреватель журнала "Город 812" Глеб Сташков, историк по образованию, заинтересовался историей царской семьи еще студентом. Причем не просто семьи как института, а конкретными людьми. Спустя много лет, к 400-летию дома Романовых, это издание вышло там, где Романовы провели последние двести лет – в С.Петербурге.
Рассказывая об императорской семье и всех ее представителях, автор дает не просто коллективный портрет тех, кто входил в круг самых знатных и влиятельных, но истории страны, во главе которой они стояли на протяжении последних десятилетий, преимущественно в годы правления Николая II. Автор – монархист и не скрывает этого, но свой рассказ он строит вполне объективно, не скрывая тех персонажей и поступков, которые не только не красили Императорский дом, но прямо вели к революции. Кстати, он указывает на то, что многочисленные сторонники отстранения Николая II от власти и еще более многочисленные противники Александры Федоровны достаточно быстро поняли, к чему привела их позиция накануне и в начале Февральской революции, да уж было поздно…
Свое исследование – вполне добротное и обстоятельное – Г.Сташков строит на разнообразных источниках, однако это либо работы современных историков, либо воспоминания конца 19 – начала 20 в.. С архивами автор не работал. Здесь над историком явно взял верх журналист.
Это заметно и по стилю изложения – автор постоянно отвлекается от повествования о прошлом на современные аллюзии: российский парламент, дорожное строительство и проч.
Злоупотребляет Г.Сташков выражениями, которые более уместны в современной публицистике: «страсть к халяве» (это про Ходынку…), с.112; «его послали подальше» (это про сватовство великого князя Михаила Михайловича), с.156; «ей удалось охмурить великого князя» (это о жене Павла Александровича»), с.160, и проч.
Правда, почти нет опечаток, что радует. Нет списка использованной или рекомендуемой литературы, что было бы нелишним.
В книге имеется вкладка с набором ч/б фото представителей Дома Романовых, не самая представительная, но для данной работы достаточная.
Рекомендую эту интересное и доступное издание всем, кто хочет узнать побольше об истории нашей страны в конце 19 – начале 20 в. Скрыть

Есть люди и книги, появление которых из прошлого можно только приветствовать. А есть такие, кому если и есть место в настоящем, то где-нибудь в третьем ряду, поближе к этому самому прошлому.
Графиня Мария Эдуардовна Клейнмихель (1846 — 1931) и ее мемуары относятся, на мой взгляд, к числу последних. Урождённая графиня Келлер, она была родом из знатной семьи прусского происхождения, чьи предки верой и правдой служили русским царям. Граф Келлер был именно таким: вице-губернатор и губернатор, он сделал отличную карьеру при Николае I и Александре II. Последний однажды станавливался у Келлера в доме, обещал сделать его дочь фрейлиной, а сыновей - пажами. Слово свое император сдержал. Выйдя замуж за графа Н. Клейнмихеля, полковника Преображенского полка, Мария скоро овдовела. Это не мешало ей быть внутри великосветской жизни, общаться с особами императорской крови и обычными аристократами, держать салон, который в своих воспоминаниях она отказывалась называть политическим, хотя он, скорее всего, таким и был.
Устраивала знаменитые приемы и балы, считалась прогермански настроенной, что всегда отрицала. В 1917 г. обвинялась и Временным правительством, и большевиками в шпионаже в пользу немцев, сидела под домашним арестом, но была оправдана (в этом помогло нелепое обвинение, что во время Февральской революции она, 70-летняя старуха, с крыши своего особняка стреляла по восставшим из пулемета).
Смогла официально выехать весной 19 г. из Петрограда в Швецию, потом в Германию, а оттуда - и навсегда - во Францию.
Оригинальное название воспоминаний Клейнмихель, вышедшей в 1922, а не 1920 г., как сказано в предисловии к книге, “Из потонувшего мира”. Они переиздавались в постсоветское время под разными другими названиями (и зачем?): “В тени царской короны”, “Дворцовые интриги и политические авантюры”, напр.
Рассказ графини Клейнмихель любопытен и до известной степени информативен. Но это не повествование о ее жизни, это скорее серия небольших очерков без общего сюжета и темы. Последние 100 стр. посвящены событиям 1914-1920 гг., но даже здесь нет хронологии. Ценность этих воспоминаний относительна: автор субъективна, повторяет слухи и мифы, особенно о Временном правительстве и большевиках, путается в датах, именах и фактах. Очень многое повторяет с чужих слов. Политики немного, это прежде всего светская история. Местами становится пустовато и даже скучно. Я бы оставил страниц 80, ну, 100. Без остального можно смело прожить.
Оформление - так себе. Твердый переплет, офсетная бумага. Тираж 500 экз. Иллюстраций нет, примечаний - немного, принцип их появления непонятен, автор - тоже.
В общем, на любителя. К счастью, есть много других, гораздо более интересных и полезных воспоминаний об истории нашей страны в конце 19 - начале 20 в., каковые вам и рекомендую.

© Как много писателей, как мало читателей… Скрыть