Елена Николаевна Берковская (1923-98) была, как это ни звучит банально, женщиной необычной судьбы. Выросла она в семье философа и экономиста Н.А. Сетницкого, увлекавшегося теорией знаменитого, но очень своегобразного русского философа Федорова. Это увлечение (о возможности физического воскресения всех умерших людей) долгое время было важной частью ее семьи, особенно старшей сестры.
Попав в детстве в Харбин, центр русской дальневосточной эмиграции, она фактически всё свое детство прожила как до революции, потому что ее отец, приехавший туда работать на КВЖД, которой совместно владели до середины 30-х гг. СССР и Китай, перевез свою семью совсем в другой мир, мир капитализма, где по улицам бегали рикши, пел в ресторанах Вертинский, а в школе изучали историю не советским учебникам.
Прекрасная память на детали, беспристрастный рассказ о себе и своих родных, отличный язык делают эту книгу замечательным образцом мемуарной прозы. Автор рассказывает о своем прошлом, вспоминая — так ли это было или не так? — и удивляясь воскрешаемым образам. Жизнь в Харбине показана глазами маленькой, но зоркой и памятливой девочки. Память и зоркость не исчезают в описании жизни после возвращения в СССР в 1935 г., просто кончается счастливое детство. Работы у ее родителей толком не образовалось, хоят обещали, а в 37 г. начинаются аресты. Летом забрали и очень скоро расстреляли отца, которого она безумно любила, чуть позже отправили в лагень мать (та осталась жива). Чудом избежав детского дома, Ляля, как ее звали в семье, уезжает на Украину, к тетке.
В 1940 г. Лена Сетницкая поступила на истфак МГУ, где благополучно отучилась год, потом пришла война. Жить, как не странно, сильно хуже не стало. Это было время глубоких духовных исканий, поэтому многие бытовые проблемы (одна пара обуви на троих, нехватка еды и проч.) чувствовались не так остро. Зато было знакомство с Б. Пастренаком, С. Дурылиным, А. Крученых, о которых она замечательно рассказала в своих мемуарных очерках (особенно необычен вышел портрет Пастернака).
Вообще портреты ей удались, точные и образные, начиная с родителей и сестры, и кончая школьными друзьями-приятелями. Нет никаких прикрас, никакого кокетства, домыслов и умолчаний, как у многих и многих других мемуаристов. Это хороший «роман без вранья», дополняющий наше представление о том времени и тех людях.
После трех лет учебы на истфаке ушла оттуда, не чувствуя призвания и смысла (Пастернак отговаривал) и стала работать в Библиотеке иностранной литературы, где и трудилась всю оставшуюся жизнь.
В конце жизни стала писать воспоминания, не доведенные до финала (завершаются концом 40-х гг.). Отдельные фрагменты печатались в 90-е гг. (очерк о Пастернаке), полный варинт подготовил ее супруг, написавший вводную статью, снабдивший текст примечаниями и иллюстрациями из домашнего альбома. Издание состоит из двух частей: собственно воспоминаний и отдельных очерков (от двух до 30 стр.).
Тираж этой весьма и весьма достойной работы 1200 экз., с 2008 г. не разошелся. Очень рекомендую всем интересующимся историей нашей страны в 30-40-е гг.

© Как много писателей, как мало читателей… Скрыть

Такую книгу давно можно было ожидать. В ее основе — история всего лишь одного уголовного дела по знаменитой 58-й ст. УК СССР, история тех, кто этому делу прошел, и тех, кто его состряпал.
У нее три автора. П. Вахина, автор идеи этого исследования, еще в конце 1980-х гг. заинтересовалась судьбой нескольких сотрудников Публичной библиотеки, где она сама работала. Умерла за два года до публикации этого труда. Н. Громова и Т. Позднякова — литературовед и искусствовед, специалисты по истории советской литературы и искусства 1920-50-х гг., авторы нескольких работ по этой теме.
«Дело Бронникова» вписывается в последовательную политику советского государства по разгрому нелояльной интеллигенции (философы, инженерные работники, военные и проч.), объединенной в какие-либо формальные и неформальные группы. Михаил Бронников и его подельники были виноваты лишь в том, что участвовали в разных кружках, организованных Бронниковым, где ленинградская молодежь могла обсуждать современное искусство и делиться собственными творческими (литературными и не только) опытами. В общем, "дружить по интересам", самореализовываясь там и так, где и как это делать под контролем советской власти было сложно, если вообще возможно.
Аресты и следствие относятся к первой половине 1932 г. По делу проходило около 100 человек, перед судом предстало 23 человека. Один умер до суда. Задачей авторов было собрать, где можно, информацию об этих людях, вернуть их к жизни, потому что они просто исчезли, как будто их и не было никогда.
Что конкретно происходило в этих кружках, до конца не понятно. В своих показаниях подследственные говорят под диктовку следователя, и всё о своей антисоветской деятельности. Документы, изъятые при аресте, практически все были позже сожжены. Практически все готовы были признаться и выдать всё, что знали, топя друг друга. С достоинством и мужественно держались единицы, напр., известный переводчик М. Лозинский, отказавшийся признать свою вину. Следователи «шили» арестованным до кучи самые разные небылицы, обвиняя их в связи с масонами и сатанистами (!). Большинство получило по несколько лет лагерей и ссылки, многие там и сгинули. Из вернувшихся единицы пережили блокаду и войну.
Главный «герой» этого дела — Мих. Бронников (1896-1942?) — имел довольно типичную биографию для той компании. Родом из дворянской семьи, окончил кадетский корпус, но военным не стал. Учился в Александровском (Пушкинском) лицее (последний выпуск 1917 г.). С юношеских лет увлекался литературой и театром, очень много писал (почти всё погибло в печах ОГПУ). Осталось лишь одно его фото, и то на групповом снимке. Учился у Лозовского в студии перевода и считался очень хорошим переводчиком. Чем занимался, толком неизвестно, вроде, служил в какой-то конторе, подрабатывал тапером в кинотеатре. Печатался. На допросе вел себя достойно, всю вину взял на себя. Получив 10 лет концлагерей, попал на строительство Беломоро-балтийского канала, потом был в ссылке на севере. Там продолжал печататься в местных СМИ, учил детей вокалу и музыке. Ездил в Ленинград в отпуск. В июле 41 г. получил ни за что пять лет лагерей, в 42 г., очевидно, погиб там.
Подобная история случилась и с другими «бронниковцами». Была, правда, среди них парочка искренних и бескомпромисных антисоветчиков, за которыми следователи просто записывали, даже придумывать ничего не приходилось. Остальные — обычные безвредные интеллигенты, жившие тихо и испуганно, и желавшие, отдавая власти неизбежный долг, чтобы та не трогала их в их частной жизни. Конечно, это была иллюзия, ничего частного и неподконтрольного в Стране Советов не оставалось и не позволялось.
Читая эту книгу, отчетливо ощущаешь, как — где острым, где тупым и заржавленным лезвием — срезали целые поколения, целые пласты людей.
Эта книга — памятник Бронникову и его товарищам. Они были и теперь об этом могут узнать все желающие.
Издание состоит из 22 очерков о 21 человеке, проходившем по делу Бронникова, и их следователе. Кроме этого, имеется три приложения, включая литературные произведения.
Есть именной указатель и хорошая подборка ч/б иллюстраций, в т.ч. архивных.
Очень и очень рекомендую всем интересующимся историей и культурой нашей страны. Написано хорошо. Читать грустно.

© Как много писателей, как мало читателей… Скрыть

Есть люди и книги, появление которых из прошлого можно только приветствовать. А есть такие, кому если и есть место в настоящем, то где-нибудь в третьем ряду, поближе к этому самому прошлому.
Графиня Мария Эдуардовна Клейнмихель (1846 — 1931) и ее мемуары относятся, на мой взгляд, к числу последних. Урождённая графиня Келлер, она была родом из знатной семьи прусского происхождения, чьи предки верой и правдой служили русским царям. Граф Келлер был именно таким: вице-губернатор и губернатор, он сделал отличную карьеру при Николае I и Александре II. Последний однажды станавливался у Келлера в доме, обещал сделать его дочь фрейлиной, а сыновей - пажами. Слово свое император сдержал. Выйдя замуж за графа Н. Клейнмихеля, полковника Преображенского полка, Мария скоро овдовела. Это не мешало ей быть внутри великосветской жизни, общаться с особами императорской крови и обычными аристократами, держать салон, который в своих воспоминаниях она отказывалась называть политическим, хотя он, скорее всего, таким и был.
Устраивала знаменитые приемы и балы, считалась прогермански настроенной, что всегда отрицала. В 1917 г. обвинялась и Временным правительством, и большевиками в шпионаже в пользу немцев, сидела под домашним арестом, но была оправдана (в этом помогло нелепое обвинение, что во время Февральской революции она, 70-летняя старуха, с крыши своего особняка стреляла по восставшим из пулемета).
Смогла официально выехать весной 19 г. из Петрограда в Швецию, потом в Германию, а оттуда - и навсегда - во Францию.
Оригинальное название воспоминаний Клейнмихель, вышедшей в 1922, а не 1920 г., как сказано в предисловии к книге, “Из потонувшего мира”. Они переиздавались в постсоветское время под разными другими названиями (и зачем?): “В тени царской короны”, “Дворцовые интриги и политические авантюры”, напр.
Рассказ графини Клейнмихель любопытен и до известной степени информативен. Но это не повествование о ее жизни, это скорее серия небольших очерков без общего сюжета и темы. Последние 100 стр. посвящены событиям 1914-1920 гг., но даже здесь нет хронологии. Ценность этих воспоминаний относительна: автор субъективна, повторяет слухи и мифы, особенно о Временном правительстве и большевиках, путается в датах, именах и фактах. Очень многое повторяет с чужих слов. Политики немного, это прежде всего светская история. Местами становится пустовато и даже скучно. Я бы оставил страниц 80, ну, 100. Без остального можно смело прожить.
Оформление - так себе. Твердый переплет, офсетная бумага. Тираж 500 экз. Иллюстраций нет, примечаний - немного, принцип их появления непонятен, автор - тоже.
В общем, на любителя. К счастью, есть много других, гораздо более интересных и полезных воспоминаний об истории нашей страны в конце 19 - начале 20 в., каковые вам и рекомендую.

© Как много писателей, как мало читателей… Скрыть

В центре книги - история, случившаяся в марте 1945 г. В австрийском пограничном городе Рехниц, где располагалась усадьба богатой аристократки Маргит, тети автора книги, внучки немецкого “стального барона” А. Тиссена, эсэсовцы расстреляли 180 евреев, работавших в окрестностях на местных жителей. Евреи были якобы больны тифом, но главное, в преддверии конца войны нацисты избавлялись от них под разными предлогами. Евреев заставили вырыть себе могилу, приказали раздеться и казнили. В этой расправе якобы принимали участники бала, устроенного Маргит в своей усадьбе - и она, завзятая наездница и охотница, лично. Последний факт никогда не проверялся властями, тетка дожила до преклонных лет, имея собственность и в Уругвае, и в Швейцарии, оставшись и антисемиткой, и нацисткой по своим убеждениям.
Данная книга вышла в 2016 г. До этого Саша Баттьяни, журналист либеральных взглядов, узнав о том, в чем обвиняют его родственницу, семь лет изучал эту тему. Он живет в Швейцарии, куда в 1956 г. перебрались его родители. Дед Саши, венгерский офицер, попал в самом конце войны в советский плен и 10 лет отсидел в лагере в Сибири, откуда был освобожден в середине 50-х гг.
Кроме уже названных людей, есть еще несколько персонажей. В частности, Агнеш, приятельница бабушки Баттьяни, чьи родители-евреи, держали лавку в том же селе, где жили тетя Маргит. В 1944 г., когда начались массовые репрессии против венгерских евреев, в возрасте 18 лет, Агнеш отправилась в концлагерь как еврейка. Она чудом спаслась перебралась впоследствии в Южную Америку, где жили ее потомки, с которыми также встречался Саша Баттьяни. В общем, всё оказалось сильно запутано. И я еще не упомянул про линию деда Саши и одного из сотрудников лагеря, где тот сидел, а также венгерскую проститутку, с которой Саша познакомился в поезде. Кроме того, один из героев книги - психотерапевт автора, с которым он ведет беседы на разные темы.
Повествование выстроено сумбурно, без хронологической последовательности. Много личных психологических рассуждений. Подробно описываются сложные отношения автора с отцом, особенно во время из поездки в России, к местам, связанным с лагерной эпопеей их отца/деда.
Фактически данная повесть - это постижение болезненного прошлого одним из наших современников, лично вроде бы никакого отношения к нему не имевшему. Это совсем не художественная книга, а журналистское расследование, которое я никак не мог соотнести с собой. Несколько раз на протяжении чтения книги меня посещала мысль - а зачем я это читаю?
Тираж 2000 экз. Мягкая обложка, хороший офсет. Уменьшенный формат. Иллюстраций нет.
Не знаю даже, можно ли рекомендовать эту хорошо написанную работу моим соотечественникам. Возможно, кого-то она зацепит: тема личного участия в репрессиях дальних родственников, сопричастности к карательным организациями и акциям едва ли можно назвать не актуальной в нашей стране.

© Как много писателей, как мало читателей… Скрыть

Пожалуй, чтение этой книги стало одним из самых сильных впечатлений от всего, прочитанного в 2011 г. Причем, в моем случае впечатление не только от книги, но и от самой личности, мне, к сожалению, ранее известной лишь как автор прекрасной работы о Военной галерее Зимнего дворца.
Владислав Михайлович Глинка (1903-1983) - крупный ученый, работавший во многих музеях, являвшийся главным хранителем Отдела истории русской культуры Государственного Эрмитажа, великолепно знавший прошлое.
Обладая энциклопедической эрудицией в области обмундирования, вооружения и военных наград, он разработал комплексную методику атрибуции живописных изображений. Не удержусь, чтобы не процитировать Н.Эйдельмана, неоднократно обращавшегося за справками к С.М. Глинке (из книги «Твой 18 век»):
«Приносят ему, например, предполагаемый портрет молодого декабриста-гвардейца, Глинка с нежностью глянет на юношу прадедовских времен и вздохнет:
— Да, как приятно, декабрист-гвардеец; правда, шитья на воротнике нет, значит, не гвардеец, но ничего… Зато какой славный улан (уж не тот ли, кто обвенчался с Ольгой Лариной — «улан умел её пленить»); хороший мальчик, уланский корнет, одна звёздочка на эполете… Звёздочка, правда, была введена только в 1827 г., то есть через два года после восстания декабристов, — значит, этот молодец не был офицером в момент восстания. Конечно, бывало, что кое-кто из осужденных возвращал себе солдатскою службою на Кавказе офицерские чины, но эдак годам к 35-40? а ваш мальчик лет двадцати… да и прическа лермонтовская, такого зачёса в 1820—1830-х гг. ещё не носили. Ах, жаль, пуговицы на портрете неразборчивы, а то бы мы определили и полк и год.
Так что никак не получается декабрист — а вообще славный мальчик…»
А чего стоит его переписка с Солженицыным, обратившегося к нему за консультацией по рукописи «Августа 14»? Он дал такой блестящий разбор эпохи, описанной в книге, что Солженицын признал его более ценным, чем все остальные 40, уже имевшиеся у него.
В принципе, данная книга стала новинкой для меня - рукопись «Воспоминаний о блокаде» Владислава Глинки, датированная 1979 г., была обнаружена его наследниками уже после смерти автора и впервые опубликована в 2006 г. в составе эрмитажного сборника «Хранитель» (а до этого в 2003 г. вышел еще один сборник, посвященный ему же).
Однако выпущенный издательством «Лимбус Пресс» том, подготовленный племянником автора писателем М.С. Глинкой, все равно является настоящим событием.
Книга состоит из трех разделов – воспоминания самого Глинки (о музейной работе в 1920-30-е гг. и первой блокадной зиме), рассказ составителя о тех людях, которые упоминаются в тексте «Воспоминаний…» (причем эти комментарии биографического плана вклиниваются в основной текст мемуаров, что нисколько не портит их общей ткани), наконец, это воспоминания о В.М. Глинке различных знавших его людей – Лихачева, Эйдельмана, Гранина, Товстоногова.
Главным, безусловно, является повествование о блокаде – наверное, не только для автора, но и большинства из окружавших его людей. Главными действующими лицами этого повествование выступают два слоя людей, оказавшихся в блокаде. Один из этих слоев – гибнущий. Другой, напротив, необыкновенно живучий.
О блокаде на протяжении последний десяти лет вышло множество замечательных воспоминаний. Особенность блокадных мемуаров В.М. Глинки, возможно, прежде всего, тех сценах, которые показывают гибель целых пластов работников культуры Ленинграда (и неотвратимость этой гибели). Автор, в высшей степени культурный и образованный человек, настоящий аристократ 19 в., показывает как люди из этих семей уходили первыми, потому что не имели особых привилегий, и потому что не хотели продлять свое существование ценой подлости и махинаций. На этом фоне особенно потрясающе смотрится описание различных ловкачей (в том числе и высокопоставленных, вроде бы принадлежащих к интеллигентным профессиям), буквально наживающихся на умирающих. Автор показывает, как неумение и нежелание сделать что-то для людей руководства страны и города привело к одной из самых тяжелых трагедий войны.
Писать об этом было нельзя, и автор и не рассчитывал увидеть когда-либо свой труд опубликованным, но потоки лжи и многочисленные умолчания о блокаде заставили его сесть за стол и писать – в стол же. Слава Богу, что он смог это сделать, а его племянник буквально расшифровать нечитаемый текст.
Книга снабжена огромным количество отличных (и к месту данных) иллюстраций, введением составителя и именным указателем.
На мой взгляд, это именно та литература, по которой можно и нужно изучать нашу историю – потому что она, история, это, прежде всего, люди. О них, ушедших и уничтоженных, но достойных самой высокой памяти, этот посмертный им памятник. В.М. Глинка смог сохранить тех, кто был просто стерт с лица земли, от забвения и небытия. Читая его книгу, мы помогаем ему охранять их память и дальше. Скрыть