Йорг Ганценмюллер (1969-) — немецкий историк, заведующий кафедрой истории Восточной Европы в Йенском университете имени Ф. Шиллера. Как ученый, он занимается как историей национал-социализма, так и сталинизма. Автор нескольких монографий по истории Европы 1930-40-х гг., в том числе по холокосту. Первым изданием рассматриваемая книга вышла в Германии в 2005 г., потом была переиздана в 2007. Издания 2012 г., указанного в выходных данных Центрполиграфом, я не знаю, в библиографии Ганценмюллера оно отсутствует.
Это полноценное академическое исследование, выстроенное на глубоком и разностороннем изучении различных источников, прежде всего, иностранных работ (на английском и немецком языке), а также архивных данных (включая российские). Современных отечественных исследований, на мой взгляд, не хватает, но сделаем скидку на то, когда этот труд создавался. На основе этих документов герр Ганценмюллер делает различные интересные выводы. В частности, он пишет, что с осени 41 г., после решения Гитлера перенести центр тяжести на Москву, Ленинград для немецкого командования перестал находиться на острие военных действий. Для вермахта довольно быстро стало ясно, что взять город быстро не получится, предстоят тяжелые уличные бои с большими потерями для немецкой армии. Сохранять город Гитлер не собирался, Ленинград, как и Москву, он планировал если не уничтожить до основания сразу, то добиться этого постепенно. В военные планы Гитлера в отношении Ленинграда (чему автор посвящает первую из семи частей своего исследования) вмешались планы продовольственные. План «Ост» предполагал колонизацию европейской части СССР арийцами и ликвидацию нескольких десятков миллионов унтерменшей, в основном при помощи централизованного распределения продуктов. Вермахт, пока война не закончена, будет снабжаться исключительно из местных источников. Соответственно, местное население должно кормить себя само, а при отсутствии продовольствия будет голодать. Даже если Ленинград захочет сдаться, было приказано капитуляции его не принимать, население не выпускать (при необходимости, силой оружия), пусть постепенно вымрут от голода и болезней. Так что блокада Ленинграда была выбрана стратегией немецкого командования еще в начале наступления на город, а не стала результатом изменившейся боевой обстановки.
Вторая часть книги посвящена боевым действиям вокруг Ленинграда. Ее объем (75 стр.) невелик и очевидно, что автор военный аспект битвы за Ленинград ставит на второе место после политического и экономического. Но и здесь Й. Ганценмюллер приводит много интересных материалов, в том числе архивных.
Третья-пятая главы сосредотачиваются как раз на экономике: эвакуация промышленных объектов Ленинграда и его населения, оборонная промышленность города во время войны, продовольственное снабжение и «индивидуальные стратегии выживания» ленинградцев, как называет их автор.
Шестая часть рассказывает о деятельности НКВД в осажденном Ленинграде, включая депортацию фииноязычного и немецкого населения в начале войны. Последняя, седьмая часть дает самый непривычный и малоизвестный материал — как складывалась и менялась с годами память о блокаде в советском и немецком (отдельно в ФРГ и ГДР) обществах.
Нет иллюстраций и карт (последнее всегда минус в любых изданиях по военной истории). Имеется список литературы и источников (почти на 40 стр.). В целом это неплохо оформленная работа (твердый переплет, офсетная бумага), выпущенная тиражем в 2500 экз. Отмечу хороший перевод.
Не буду рекомендовать эту серьезную, плотно насыщенную информацией книгу широкому читателю, а вот интересующийся историей Великой Отечественной войной найдет здесь много ценного материала.

© Как много писателей, как мало читателей… Скрыть

В старших классах я довольно долго выбирал, куда мне поступать — на истфак или на филфак, поскольку история с литературой мне были одинаково симпатичны. Лишь под конец школы история перевесила, но литература всегда оставалась любовью. Поэтому история отечественного литературоведения 20 в., работы советских филологов мне близки, знакомы и интересны. По этой причине я решил взять книгу с интригующим (для меня) названием «В кругу литературоведов» неизвестного мне Л. Фризмана.
Выбором я своим остался в целом доволен, хотя рекомендовать этот труд, пожалуй, не буду в силу его сугубой специфичности для широкого читателя.
О своих впечатлениях об этом издании расскажу подробнее, и начну с автора. Леонид Генрихович Фризман (1935-2018) — советский и украинский литературовед, педагог, публицист, доктор филологических наук, профессор. Родился он и прожил большую часть жизни в Харькове. Вырос в интеллигентной семье, отец – историк, мать – музыкант. О детстве и юности в своих воспоминаниях, как и родителях, рассказал очень мало. В 1957 г. окончил филфак Харьковского пединститута, 13 проработал учителем в школе. В 1967 г. защитил кандидатскую диссертацию («Общественные и литературные позиции Е.А. Баратынского»), в 1977 — докторскую диссертацию («Русская элегия в эпоху романтизма»). В 1965-2013 гг. преподавал в Харьковском педе, став со временем профессором, а в 1994-2010 гг. — завкафедрой русской и зарубежной (мировой) литературы. Автор и составитель 45 книг и более 550 статей.
Однако книга его посвящена преимущественно рассказу о встречах с разными отечественными литературоведами. Фактически — это сборник около 40 статей, не соединенных между собой ни хронологически, ни сюжетно. Автор сам признает во введении к книге, что это подборка уже выходивших ранее очерков, написанных для тех или иных изданий, с часто повторяющими темами. В целом меня это не смутило, хотя можно было бы уделить немного места и автобиографическим моментам (они есть и даже с избытком –— скажу чуть позже).
Материалы из-под пера Л.Г. Фризмана (причем это уже второе издание, дополненное и уточненное) вышли довольно неравноценные. Лучшая (и одна из самых коротких) – это заметка об общении с Д.С. Лихачевым, хотя автора в ней больше, чем Лихачева. Это вообще особенность этой симпатичной в целом книги – о ком бы Л.Г. Фризман не повествует, а всё сворачивает на себя, любимого. И письма к себе процитирует, и разные хорошие слова о себе своих героев (и не только) перечислит. О защите докторской диссертации Л.Г. Фризман не менее пять раз рассказывает, с разной степенью подробности и не всегда разными словами…
Автор описывает спектакли, книги, ученых и их научные школы. Ему повезло, он был знаком со многими достойными людьми, о которых (и здесь можно только согласиться с ним) справедливо утверждает, что таких больше нет…
Не всех из героев воспоминаний Л.Г. Фризмана я знал, даже слышал, не все они были великими филологами (ибо узок круг этих литературоведов, страшно далеки они от народа), но почитать было обо всех любопытно и ценно, как о представителях ушедшей эпохи. Иногда, првда, автор увлекается и пишет совсем для своих – скажем, на семи страницах говорит о норвежском слависте Г. Хетсо, несколько раз упоминает «его объемную монографию», прославившую его как ученого, но нигде не сообщает ни названия ее, ни хотя бы тему (из намеков можно догадаться, что посвящена она Е. Баратынскому).
Издание это рассчитано на знающего и думающего читателя, разбирающегося в отечественной литературе (преимущественно 19 в.), которому я ее и адресую. Но и ему не помешали бы именной указатель и хотя бы минимальное количество примечаний, а также краткая справка об авторе и его работах.
Отмечу хорошее оформление (твердый переплет, офсет, ч/б фото в тексте). Тираж 500 экз.

© Как много писателей, как мало читателей… Скрыть

Знающим людям представлять А. Драбкина не надо, а для незнающих скажу, что он за последние 15 лет сделал столько для сохранения памяти о Великой Отечественной войны, как никто другой, собирая (и публикуя) воспоминания ветеранов этой войны. Кроме того, А. Драбкин сам занимается историческими исследованиями и рассматриваемая книга – пример того. Сразу скажу, что я давно не читал такого хорошего образца сочетания серьезного труда с увлекательным и познавательным изложением.
О чем эта отличная работа, которую я рекомендую всем интересующимся событиями Великой Отечественной войны, начиная со школьников? Она рассказывает о, возможно, самом трудном периоде тех лет, когда немецкие войска стояли в нескольких часах перехода от столицы. Разбив и окружив в начале операции «Тайфун» значительную часть войск Западного, Резервного и Брянского фронтов, немецкое командование нацелило на Москву три своих танковых группы, остановить которые было практически некому. Едва ли не самая опасная ситуация была в районе Варшавского шоссе. Заняв рано утром 5 октября Юхнов, частям вермахта оставалось совершить последний рывок в 200 км. Всё, чем здесь располагало советское командование - это батальон десантников, подразделение спецназа ВВС Западного фронта, курсанты артиллерийского и пехотного училищ из Подольска, и отдельные разрозненные части отступающей 43-й армии. Чуть позже к ним присоединится 17-я танковая бригада.
И здесь произошло настоящее чудо, в очередной раз подтвердившее максиму, что нужные люди, оказавшиеся в нужном месте, могут совершить невероятное. Сначала несколько сот десантников и спецназовцев под командованием капитана Старчака, заняв стратегически выгодные позиции на берегу р. Угры, ДЕВЯТЬ дней отбивали удары немцев исключительно стрелковым оружием. В это время у них в тылу курсанты и рабочие батальоны спешно достраивали Ильинский рубеж – участок Можайской оборонительной линии, где они и приняли эстафету у сильно поредевшего отряда Старчака – и ПЯТЬ дней держались под непрерывными ударами немцев, пока те не обошли их.
Эти две недели спасли Москву.
А. Драбкин в своей тщательно документированной работе, основанной на разнообразных материалах, включая воспоминания, архивные документы и исторические исследования, преимущественно отечественные, хотя привлечены были и некоторые немецкие данные (в конце книги дан список литературы), показывает, как развивались эти решающие события первой половины октября 41 г. Симпатично то, что автор (или авторы? В тексте постоянно встречается формулировка «мы, авторы») не идет слепо за документами, но внимательно анализирует их, предлагая свою версию событий.
Кроме обилия цитируемых документов (правда, ни одна из цитат не содержит отсылки к источнику – назовем это особенностью данной публикации), издание содержит огромное количество разнообразных иллюстраций крупного размера и хорошего качества. Из 165 стр. текста около 100 страниц занимают иллюстрации (замечу, что не все они относятся к 41 г.). Однако приходится отметить, что в этом многообразии иллюстративного ряда не нашлось места достойной карте… Фактически перед нами расширенный очерк, фотоальбом с сопроводительным текстом. Это не недостаток, а сознательно выбранный формат, который имеет право на существование и займет свою нишу среди исторической литературы, где излишне много слишком сухих и абсолютно лишенных наглядности работ.
В книге нашлось место не только описанию боевых действий, но и рассказу о подольских училищах и их командирах, что делает рассказ более человечным и убедительным. Но здесь надо отметить, что вынесенный в подзаголовок "подвиг подольских курсантов" не состоялся бы перед подвига десантников капитана Старчака, танкистов 17-й танковой бригады, рабочих батальонов и прочих известных и безымянных защитников Москвы. Кстати, автор пишет, что как раз подольских курсантов за октябрьские бои никто так и не наградил тогда...
К недостаткам этого издания отнесу отсутствие списка сокращений (он не был бы лишним) и большое количество опечаток, а также стилистических огрехов, что объясняется отсутствием у издания редактора и корректора.
Очень советую познакомится с этим добротным (и недешевым) трудом, вышедшим тиражом 1000 экз., чтобы лучше представить себе картину Московской битвы.

© Как много писателей, как мало читателей… Скрыть

Автор этой книги, проф. в отставке Джон Бушнелл, имеет довольно любопытную биографию. Защитив диссертацию в 1977 г., он 40 лет, с 1980 по 2020 г. преподавал историю в Северо-западном университете (Иллинойс, США). Многократно приезжал в нашу страну, в середине 1970-х провел три года в Москве, работая переводчиком в изд-ве «Прогресс», а также в Московской патриархии (у нас тогда была, конечно, разрядка, но всё равно такое трудоустройство выглядит немножко удивительно). В 1990 г. вышла его книга о московских граффити. Эта одна из четырех монографий Бушнелла. Предыдущая была посвящена участию военнослужащих в революции 1905 г.; рассматриваемая работа, появившаяся под названием «Русские крестьянки, которые отказывались выходить замуж», вышла в 2017 г. (перевод на русский язык не точен, но более выгоден с точки зрения продаж; ну, дай-то Бог), и совсем свежее издание («Russian Peasant Bride Theft») – история т.н. умыкания (как к/брали женщин на Руси замуж). Собственно, как рассказывает сам Бушнелл во введение к своему исследованию о спасовках, он и наткнулся на необычные архивные материалы по незамужним русским женщинам, готовя книгу о брачных традициях в России. Ему попали в руки церковные документы конца 18 в. с. Купля Гороховецкого уезда Владимирской губернии, из которых следовало, что практически половина местных крестьянок в возрасте до 25 лет были не замужем. Это было очень странный и необъяснимый феномен, ведь с точки зрения тогдашних крестьян семья – это не просто освященная веками и церковью традиция («плодитесь и размножайтесь», «оставит человек отца своего и мать и прилепится к жене своей, и будут двое одна плоть»), отношения вне брака – блуд, это еще и единственная возможность выжить, поскольку вести хозяйство без детей, да и одному взрослому весьма трудно. Не женились только физически и душевно больные. К тому же, экономически такой отказ от брака был невыгоден общине, так как при коллективной раскладке податей и повинностей маленькие хозяйства (дворы) давали меньше, и за них приходилось доплачивать/отрабатывать остальным. Наконец, нежелание вступать в брак заставляло местных крестьян искать невест за пределами своей деревне (а в Купле все мужчины были женаты) – а это било по их карману, поскольку требовало платить «выводное» - помещичий налог на брак с неместной девушкой. Помещики, кстати, в целом были также недовольны большим количеством старых дев – трудовые единицы, а не земля, были истинным богатством крепостного хозяйства; они и работали, и подати платили.
Аналогичную ситуацию мистер Бушнелл обнаружил в селах Нижегородской и Костромской губерний. Этот факт практически прошел мимо и тогдашних властей, и более поздних исследователей. Точнее, объяснение было, но не конкретным – дело в том, что все эти женщины принадлежали к т.н. Спасовскому согласию старообрядческой церкви, лишенному своих священников и поэтому отказывавшемуся долгое время выполнять полагающиеся церковные обряды, в том числе венчания. Но столь массовых отказов от брака в других регионах не наблюдалось.
По мысли автора, гипотетическим объяснением такого поведения русских женщин было следующее: «они отвергали брак от отчаяния, что живут в мире, к которому Господь Бог совершенно безразличен» (с. 9). Дж. Бушнелл не настаивает на этом выводе, но другого у него нет (интересно, что итоговую часть своей работы он назвал «недозаключением»). Почему сопротивление браку ослабло к середине 19 в., автор, фиксируя это, также не может в полной мере объяснить.
Интересно, что, по утверждению Дж. Бушнелла, решение о невступлении в брак женщины принимали самостоятельно, без давления со стороны родителей, часто поддерживавших дочерей. Давление, и серьезное, было практически везде со стороны помещиков, требовавших или массового «брачевания» (первоначально по желанию, потом по указанию местных управляющих), или серьезных штрафов с родителей за неповиновение. Автор исследовал доступные ему документы с середины 18 по середину 19 в. на примере трех районов, изучив как ситуацию на местах, так и реакцию собственников и властей. Всего в данном труде семь глав. Часть содержит много избыточной, на мой взгляд, информации. Скажем, в гл. 6 подробно рассказывается об освоении русскими в 16-17 вв. поволжских территорий, что не имеет прямого отношения в теме книги.
Типовое оформление. В тексте приводится много таблиц, есть несколько не очень читающихся карт. Имеется именной указатель, список литературы и источников. Тираж 1000 экз. Перевод, принадлежащий Ларе Пуцелло- Бушнелл (жена? дочь?), мне показался удовлетворительным, но местами неудачным. Напр., переводчица активно употребляет формулировки «брачатся» (вместо «вступают в брак») – «все крестьяне брачились» и т. п. По всему тексту идут девки вместо девушек/молодых женщин, попы вместо священников. Встречаются простонародные формулировки «знамо дело», «загреметь в армию» и проч.
В целом у Дж. Бушнелла получилась очень специализированная и скучная книга, которую я с трудом осилил. Не знаю, кто может стать ее читателем, кроме немногих интересующихся данной проблемой.

© Как много писателей, как мало читателей… Скрыть

Оригинальный текст воспоминаний Людмилы Васильевны Пожедаевой (Аниной) (1934-), впервые опубликованный в 2013 г., вызвал у некоторых рецензентов (и не только на сайте Лабиринта), не испытавших и сотой доли того, что досталось Миле в детстве, но считающим себя в праве судить ее, такую неприязнь, что читать их заметки было просто противно. А ведь им было бы полезно почитать, что могло достаться детям во время войны, и с чем они, оставшись в живых физически, жили покалеченные душевно всю оставшуюся жизнь.
Для протокола отмечу сразу, что рассматриваемое издание – это АДАПТИРОВАННАЯ, сильно сокращенная (правда, непонятно кем – это нигде не оговорено) версия, рассчитанная для детей среднего школьного возраста (возрастное ограничение 6+ кажется мне сильно спорным, минимум 12+).
Мила Анина встретила войну на даче под Ленинградом, куда вывезли их детский сад. Всех воспитанников сразу же переправили в другое место, как думали – в тыл, подальше от немцев, но те прорвались и туда. Во время обстрела Мила была ранена, потом еще раз, когда их вывозили на поезде. Раненых детей сняли с поезда – и забыли. Их подобрали наши отступающие солдаты и на руках принесли в город. Но там ее особенно не ждали.
Отца Милы, инженера-электрика, забрали в армию в самом начале войны, младшего брата, также находившегося с яслями в пригороде, эвакуировали на восток, и вернулся он к родителям лишь в 47 г. Милина мама работала электросварщицей на Кировском заводе, делала танки. Дома бывала редко, так что Мила большую часть времени проводила одна. Рисовала – на обоях, потому что бумаги не было. Были голод, холод и темнота. От голода съела у мамы все нитки – сначала белые, потом цветные и под конец черные. Затем сгрызла карандаши – всё, кроме грифеля. Выжить ей помогли не родственники, а скорее соседи, с которыми до войны семья Милы особенно не дружила – бабушка, ее внучка и чудаковатая тетя Ксения. Мать медленно доходила и ко всему была безразлична. Младшая сестра отца заглянула как-то к Миле, предложила сходить за хлебом, забрала карточки и исчезла. Потом выяснилось, что она обменяла их на боты, которые очень хотела иметь.
Весной 42 г. Мила с матерью эвакуировались из Ленинграда и поехали в Горький, к родственникам мужа. Там их встретила та самая младшая сестра, разбросала их вещи, топча ногами и крича, что они не должны были выжить и что им здесь нечего делать. Тогда они перебрались к семье матери в Сталинград, но уже летом пришлось эвакуироваться и оттуда. Мать устроилась на плавучий эвакогоспиталь, ходивший по Волге до Каспия. Мила работала здесь же помощницей санитарки, увидев то, что и не всем взрослым-то стоит знать.
Затем – новый поворот судьбы, колхоз под Ташкентом, где жилось непросто, но хоть сытно. В Ленинград удалось вернуться лишь в 44 г. Отцу Милы кто-то сообщил (возможно, его младшая сестра), что вся его семья погибла, и он завел себе на фронте новую жену. Восстанавливать прежние отношения (он вернулся к Миле с ее матерью) было не просто.
Война очень изменила всех - и родителей, и Милу. Мать в 40 лет была беззубой старухой, Мила все время болела, отец имел свои проблемы, не вполне понятные дочери. Свои записи Мила стала вести уже после войны, в начале 50-х гг., услышав от сослуживцев отца (он остался в армии), чьи пьянки-гулянки она описывает с явным отвращением, что в блокаде жилось не так уж и плохо, не то, что на фронте, что она с матерью пороха не нюхали и не вполне заслуживают той крови, что проливали за них настоящие мужчины и женщины на войне. Случайно увидев тетради Милы с воспоминаниями, ее отец, в чьей биографии были серьезные изъяны (кажется, неправильное социальное происхождение), сильно испугался и рассердился. В принципе его можно понять - Людмила писала жёстко, прямолинейно и правдиво, называя вещи своими именами. Обвинив Милу, что она их всех доведет до тюрьмы, он изорвал эти записи. Мудрая учительница Милы посоветовала переписать и спрятать их, что та и сделала, забыв о них на 40 лет.
После войны Людмила окончила филфак ЛГУ, но работал гидрологом. Много занималась общественными делами, в частности, установкой в Лыткарино памятника погибшим летом 41 г. во время бомбежки ленинградским детям.
Отличное оформление – издание формата А4, твердый переплет, офсетная бумага. Тираж 1500 экз. Текст приблизительно поровну разделен на собственно воспоминания Милы и ее стихи, неловкие по форме и пронзительные по содержанию. Много рисунков Милы, очень детских, но выразительных.
Безусловно рекомендую всем интересующимся историей Великой Отечественной войны. Лучше читать полный текст, но для общего представления подойдет и адаптированный.

© Как много писателей, как мало читателей… Скрыть