Оригинальный текст воспоминаний Людмилы Васильевны Пожедаевой (Аниной) (1934-), впервые опубликованный в 2013 г., вызвал у некоторых рецензентов (и не только на сайте Лабиринта), не испытавших и сотой доли того, что досталось Миле в детстве, но считающим себя в праве судить ее, такую неприязнь, что читать их заметки было просто противно. А ведь им было бы полезно почитать, что могло достаться детям во время войны, и с чем они, оставшись в живых физически, жили покалеченные душевно всю оставшуюся жизнь.
Для протокола отмечу сразу, что рассматриваемое издание – это АДАПТИРОВАННАЯ, сильно сокращенная (правда, непонятно кем – это нигде не оговорено) версия, рассчитанная для детей среднего школьного возраста (возрастное ограничение 6+ кажется мне сильно спорным, минимум 12+).
Мила Анина встретила войну на даче под Ленинградом, куда вывезли их детский сад. Всех воспитанников сразу же переправили в другое место, как думали – в тыл, подальше от немцев, но те прорвались и туда. Во время обстрела Мила была ранена, потом еще раз, когда их вывозили на поезде. Раненых детей сняли с поезда – и забыли. Их подобрали наши отступающие солдаты и на руках принесли в город. Но там ее особенно не ждали.
Отца Милы, инженера-электрика, забрали в армию в самом начале войны, младшего брата, также находившегося с яслями в пригороде, эвакуировали на восток, и вернулся он к родителям лишь в 47 г. Милина мама работала электросварщицей на Кировском заводе, делала танки. Дома бывала редко, так что Мила большую часть времени проводила одна. Рисовала – на обоях, потому что бумаги не было. Были голод, холод и темнота. От голода съела у мамы все нитки – сначала белые, потом цветные и под конец черные. Затем сгрызла карандаши – всё, кроме грифеля. Выжить ей помогли не родственники, а скорее соседи, с которыми до войны семья Милы особенно не дружила – бабушка, ее внучка и чудаковатая тетя Ксения. Мать медленно доходила и ко всему была безразлична. Младшая сестра отца заглянула как-то к Миле, предложила сходить за хлебом, забрала карточки и исчезла. Потом выяснилось, что она обменяла их на боты, которые очень хотела иметь.
Весной 42 г. Мила с матерью эвакуировались из Ленинграда и поехали в Горький, к родственникам мужа. Там их встретила та самая младшая сестра, разбросала их вещи, топча ногами и крича, что они не должны были выжить и что им здесь нечего делать. Тогда они перебрались к семье матери в Сталинград, но уже летом пришлось эвакуироваться и оттуда. Мать устроилась на плавучий эвакогоспиталь, ходивший по Волге до Каспия. Мила работала здесь же помощницей санитарки, увидев то, что и не всем взрослым-то стоит знать.
Затем – новый поворот судьбы, колхоз под Ташкентом, где жилось непросто, но хоть сытно. В Ленинград удалось вернуться лишь в 44 г. Отцу Милы кто-то сообщил (возможно, его младшая сестра), что вся его семья погибла, и он завел себе на фронте новую жену. Восстанавливать прежние отношения (он вернулся к Миле с ее матерью) было не просто.
Война очень изменила всех - и родителей, и Милу. Мать в 40 лет была беззубой старухой, Мила все время болела, отец имел свои проблемы, не вполне понятные дочери. Свои записи Мила стала вести уже после войны, в начале 50-х гг., услышав от сослуживцев отца (он остался в армии), чьи пьянки-гулянки она описывает с явным отвращением, что в блокаде жилось не так уж и плохо, не то, что на фронте, что она с матерью пороха не нюхали и не вполне заслуживают той крови, что проливали за них настоящие мужчины и женщины на войне. Случайно увидев тетради Милы с воспоминаниями, ее отец, в чьей биографии были серьезные изъяны (кажется, неправильное социальное происхождение), сильно испугался и рассердился. В принципе его можно понять - Людмила писала жёстко, прямолинейно и правдиво, называя вещи своими именами. Обвинив Милу, что она их всех доведет до тюрьмы, он изорвал эти записи. Мудрая учительница Милы посоветовала переписать и спрятать их, что та и сделала, забыв о них на 40 лет.
После войны Людмила окончила филфак ЛГУ, но работал гидрологом. Много занималась общественными делами, в частности, установкой в Лыткарино памятника погибшим летом 41 г. во время бомбежки ленинградским детям.
Отличное оформление – издание формата А4, твердый переплет, офсетная бумага. Тираж 1500 экз. Текст приблизительно поровну разделен на собственно воспоминания Милы и ее стихи, неловкие по форме и пронзительные по содержанию. Много рисунков Милы, очень детских, но выразительных.
Безусловно рекомендую всем интересующимся историей Великой Отечественной войны. Лучше читать полный текст, но для общего представления подойдет и адаптированный.

© Как много писателей, как мало читателей… Скрыть

Данная книга является образцом качественного издания документальных источников. Дневниковые записи Л.Маргулиса, начатые в первый день войны и доведенные, с разной степенью регулярности, до прорыва блокады весной 1943 г., обстоятельно прокомментированы А.Н. Крюковым, не просто разъяснившим те или иные не понятные современному читателю реалии, но и дополнившему рассказ Маргулиса своими собственными воспоминаниями о блокаде, и А.С. Романовым, сопровождаются дополнительными материалами, в том числе и ранее не публиковавшимися (документы Радиокомитета, письма и заметки современников и знакомых Маргулиса), а также проиллюстрированные разнообразными фотодокументами. Таким образом, 130 стр. дневников Маргулиса дополнены 160 страницами дополнительных текстов и примечаний. Кроме того, имеются вводная и заключительная статьи. В общем, именно так и надо оформлять издание любых текстов.
При этом книга сделана не как академическое, а как научно-популярное издание, и ориентирована на широкого читателя, возможно и старшеклассников.
Хотя о блокаде в последние годы выходило много различной литературы (что очень хорошо), но данная книга, став голосом из хора, как пишет один составителей, в этом самом хоре не затеряется. Дневник Маргулиса, детальным образом описывающий его жизнь в самый трудный для осажденного Ленинграда период – зиму 1941/42 г., когда умерла основная масса ленинградцев (в частности, в Большом симфоническом оркестре, где работал Маргулис, к весне 42 г. умерло 27 человек – почти треть состава), напоминает хорошую психологическую прозу. Автор фиксирует всё и вся, что видит и чувствует – «пишет, как дышит», излагая события, мысли, чувства без малейшей деланности, не беспокоясь о чужом мнении. Это не для истории, а для себя «книга для записей карандашом», как написано на первой части его дневника, и читать эти записи и тяжело, и нужно.
Всячески рекомендую это добротное по оформлению и искреннее по содержанию издание всем, кто интересуется историей Великой Отечественной войны и вообще жизнью нашей страны в 40-е гг. Не пожалеете. Скрыть

Лев Владимирович Горнунг (1902-93) — еще один «свидетель века». Свидетель не молчаливый и не случайный (в своей краткой, но емкой рецензии уважаемая neludimka пишет о его «странном» знакомстве с Ахматовой, Мандельштамом, Пастернаком и проч. — я никакой странности не вижу).
Вырос в большой семье зажиточного торговца (вел свое происхождение по отцовской линии от шведов). До 17 г. всё было хорошо — любящая мать, хорошее образование, лето в деревне. Потом общественная катастрофа совпала с личной: отец оставил семью, достаток исчез, вскоре погибла одна из сестер, мать слегла, а затем и умерла. Высшего образования Лев Горнунг не получил, как и профессии. В 1920-е гг. служил в Госакадемии художественных наук, потом художником-оформителем (неплохо рисовал), переводчиком (свободно владел французским). Воевал. Занимался всю жизнь разными окололитературными делами. Жил бедно (покупка кепки — на смену предыдущей, отслужившей 10 лет — отмечена отдельной записью в дневнике), голодал. При этом постоянно заботился о ком-то — то младших братьях и сестрах, то друзьях и знакомых, причем бескорыстно. Был добрым и деятельным человеком. В опасные годы хранил у себя чужие архивы. Долгое время даже семью завести не мог, потому что не было ни денег, ни угла. Был счастливо, но недолго женат (жена долго и тяжело болела).
Дневник начал вести в 23 г. Толчком к этому стала смерть Гумилева, любимого поэта Горнунга. Он начал собирать всё, связанное с Гумилевым (рукописи, издания стихов). Это — и искренняя любовь к поэзии — и привлекло к нему Ахматову и других, знавших Гумилева людей. Что вполне понятно, особенно в то время, когда знакомство с расстрелянным поэтом и даже интерес к нему было делом небезопасным и поэтому симпатичным.
Горнунг записывал то, что видел (включая мелкие бытовые вещи, очень ценные для полнмания эпохи, и жаль, что этих деталей сохранилось мало), то, что слышал от других и о других личностях — известных (Ахматова, Волошин, Мандельштам, Пастернак, А. Тарковский), малоизвестных и просто забытых. «Реке времен» (Державин) Горнунг мог противопоставить только слово — и смог. Его воспоминания (а с 1930-х гг., когда он увлекся фотографией, и фотоснимки) принадлежат к серебряным страницам истории отечественной литературы, в том числе и потому, что он со многими своими героями общался на протяжении десятилетий, хорошо знал их быт, видел (и фиксировал) происходившие с ними изменения. До того момента, когда его мемуарные материалы стали печататься (это произошло в годы перестройки), да и до самой своей смерти он был устной энциклопедией русской интеллигенции.
Первоначально дневник велся в тетрадях, затем на клочках бумаги, четвертинках листа. В 59 г. ослеп, но все равно что-то пытался записывать сам. Потом многое диктовал своим помощникам, что вылилось в очерки о разных писателях, больше основанных на памяти (отсюда отдельные фактические неточности), давал переписывать дневники. В результате немалая часть его записок пострадала — что-то от самоцензуры (обрезал фрагменты записей), что-то из-за ошибок в передаче. Поэтому архив его не только не полон (какие-то материалы сохранились лишь в неточных копиях), но и рассеян по разным хранилищам, частично в частных коллекциях (где еще могут быть находки), частично в музейных и библиотечных архивах.
С этими документами составитель данного сборника Татьяна Феликсовна Нешумова (1965-) , выпускница филфака МГУ, уже много лет занимающаяся русской литературой 20 в., проделал огромную работу. Кроме вступительной статьи (на мой взгляд, не вполне раскрывающей биографию Горнунга), ей принадлежат многочисленные постраничные комментарии и именной указатель. Т.Ф. Нешумова свела воедино разнообразные документы — записки самого Горнунга (отредактировав их и выбрав наиболее достоверные из нескольких вариантов), его письма и письма к нему, воспоминания других авторов, знавших его, и проч. Фактически это стало эдакой литературной мозаикой, растянутой в хронологической последовательности с начала 1920-х по конец 1970-х гг.
В конце книги дана подборка стихов, его собственных (на мой взгляд, невыдающихся) и его знакомых (разных). Имеются две вклейки с ч/б фото, в том числе самого Горнунга.
Горнунг не был стилистом, но сумел создать, стараясь быть объективным, несколько десятков портретов своих старших и младших современников (причем как текстовых, так и иллюстративных), без которых теперь нельзя обойтись при характеристике русской поэзии 1920-50-х гг.
Жаль, что многое в записках Горнуга было утрачено и искажено, но и оставшегося сохранилось с избытком, как большими мазками, так и мелкими деталями. Напр., интересно читать, как он оценивает Андрея Тарковского-юношу: «…производит удручающее впечатление. Ничего из него не выйдет» (с.511).
Это плотный текст, насыщенный информацией, и поэтому сложный в восприятии (плюс мелкий шрифт примечаний), очень ценен как источник информации по истории отечественной культуры, но рекомендовать его я могу лишь тем, кто действительно интересуется этой темой и этой эпохой.

© Как много писателей, как мало читателей… Скрыть

Был такой фильм 1999 г. «Американская красавица», шедший у нас в прокате под названием «Красота по-американски». В этой отличной картине обыгрывалось, среди прочего, название сорта роз, выращиваемых женой главного героя.
Герой рассматриваемой книги, Сергей Борисович Кузнецов (1889-1962), вывел в конце своей жизни (и 15-летнего лагерного срока) в безводных степях под г. Спасском Карагандинской области новый сорт помидор, поличивший название «Спасская красавица» (за что наградой ему стала премия в 100 руб).
Как он, старый большевик и бывший работник КВЖД, оказался в Казахстане, и рассказывается в его воспоминаниях с оригинальным названием «В угоду культа личности», написанных в начале 1960-х гг., незадолго до смерти, и подготовленных к печати его внуком, С.Б. Прудовским.
С.Б. Кузнецов был родом из самой обычной крестьянской семьи. Его жизнь до 1917 г. не сильно отличалась от жизни сотен тысяч, таких же как и он представителей низшего сословия. Пролетарий, левых убеждений, он после призыва в армию попал на службу в Арсенал Московского Кремля, где и встретил революцию. Ее работник артиллерийских мастерских активно поддержал, вступив в партию большевиков, участвовал в общественном движении, быд депутатом Моссовета. Окончив Тимирязевскую академию, стал агроном и в этом качестве дважды побывал в командировках в Харбине, где работал на КВЖД. Вернувшись в 1935 г. в СССР, он благополучно миновал репрессии по «харбинской линии», запущенные в 37 г. Ежовым, в результате которых практически все служившие в Китае люди были арестованы и в массе своей расстреляны. До Кузнецова дело дошло весной 41 г., когда по доносу (не первому) соседей его, сотрудника подмосковного совхоза, взяли по обвинению (очень неконкретному) в участии в фашистской организации. Посидел в Бутырках и Лефортово, ни в чем не сознаваясь, за что был переведен в печально известную Сухановскую тюрьму особого назначения, где его однажды сильно избили, а в основном морили отсутствием сна, доведя до галлюцинаций. С началом войны стало не до всяких процессуальных тонкостей, и Военная коллегия Верховного суда дала Кузнецову 15 лет (а ведь могли запросто и расстрелять, время-то какое было…).
Он отбыл из них 14 лет — сначала в Коми АССР, то на лесоповале, то агрономом, то сапожником, то уборщиком. После войны его перевели в Степлаг, известный своим жестким, почти тюремным режимом. Там он и оставался до освобождения, работая в основном агрономом. Работал честно и хорошо, не за страх, а за совесть, нередко конфликтовал из-за этого с начальством. Последнее, кстати, ему попадалось разное, как и солагерники — Кузнецов пытался даже уголовников перевоспитывать, в чем несколько раз преуспел. В лагерь к нему неоднократно приезжала жена, в общем, было тяжко (особенно в его-то немолодом возрасте — лагерным прозвищем Кузнецова было «Батя»), несколько раз он «доходил», лежал в больнице, но крепкий организм и привычка к труду выручили.
После освобождения, но волне XX съезда и разоблачения культа личности, написал воспоминания о пережитом. Это один из редких примеров ранних мемуаров «гулаговцев», созданных до публикации «Одного дня…» Солженицына, надолго задавшего тон. Написаны записки Кузнецова простым, бесхитростным языком, читаются легко.
Интересно, что и в 41 г., и 20 лет спустя, когда писались его воспоминания, Кузнецов винил во всем, случившимся с ним и другими, такими же невинными жертвами сталинского режима, не столько вождя, сколько его приспешников, в основном Берию. До конца жизни Кузнецов оставался приверженцом большевизма, веря в то, что система, созданная Лениным, хороша, а Сталин только исказил ее. Кстати, любопытный факт: справку о реабилитации Кузнецова подписал тот же член Военной коллегии Верховного суда Чепцов (ставший к 1955 г. ее председателем и генерал-лейтенантом), что в 41 г. осудил Кузнецова на 15 лет...
Данное издание состоит из двух частей: воспоминаний С.Б. Кузнецова (объемом в 160 стр.) и разных документов из архивного уголовного дела Кузнецова и семейного архива, подготовленных С.Б. Прудовским (объемом в 200 стр.). Последний снабдил работу небольшим предисловием, подробным послесловием и комментариями к тексту. Книга оформлена качественно: твердый переплет, неплохая бумага, вклейка с цветными иллюстрациями. Тираж 2000 экз. Очень рекомендую всем интересующимся историей нашей страны в 1940-50-е гг.

© Как много писателей, как мало читателей… Скрыть

Вера Александровна Флоренская (1900–1996) прожила ОЧЕНЬ долгую жизнь, почти целое столетие, и какое! А по меркам нашей страны – так и несколько жизней, вместивших революцию и Гражданскую войну, сталинские репрессии и Великую Отечественную, не менее трудное мирное время. Увы, детали ее жизненного пути известны лишь настолько, насколько она сама о них рассказала. Составители этого издания никакой информации о Вере Александровне, как и о ее книге размещать не стали. В этом отношении издательство НЛО демонстрирует очень неровный стиль – то сделает всё как надо, то – спустя рукава. Что в целом свидетельствует об отсутствии единых издательских норм, а это плохо.
Писать воспоминания Вера Александровна стала, потому что о своих бабушках-дедушках почти ничего не знала (наша общая беда), и не хотела бы, чтобы такое случилось с памятью и о ней. Труд свой закончила писать в 1965 г., доведя повествование до конца 1950-х гг., потом еще немного добавила в начале 1980-х. Написано хорошо, несколько в разговорной манере. Есть повторения – во время чтения меня это удивляло, а потом Вера Александровна упомянула, что стала совсем плохо видеть и не может перечитать свой текст.
Ее отец был известным доктором, мать, увы, сошла с ума вскоре после родов (ее очень сильно напугали). Детство провела в Сибири. После занятия Красноярска красными войсками уехала в Москву, в университет. Детству и юности посвящено полсотни страниц, что маловато (и жаль, что так мало), хотя память у автора была хорошая и о революции и Гражданской войне, очевидицей которых она была, могла бы рассказать побольше...
Была знакома со своим будущим мужем, Леонидом Яковлевичем Гинцбургом, еще с гимназии. Замуж за него вышла в университете, любила всю жизнь. К сожалению, пережила на много лет. Он был правоведом, и хорошим – как практиком, так и теоретиком. Много преподавал, выпустил несколько учебников. В 1934 г. семья Гинцбургов уехала во Францию, изучать право (да, такое бывало). Об этом Вера Александровна очень интересно поведала в своих воспоминаниях. Вернулись в 37-м и мужа быстро арестовали. Он ни в чем не сознался, хотя и били, получил 10 лет. Вскоре взяли и Веру Александровну. Повезло – дали всего пять лет, и не лагерей, а ссылки. Оказалась в Уфе. Леонид Яковлевич попал в Воркуту, где ему было очень тяжело, но удалось чудом спастись – были хорошие люди (хотя имелись и мерзкие доносчики), которые помогли. Об этом тоже очень интересно говорится в записках Веры Александровны. Встретились они снова через семь лет, а воссоединились через 10. Гинцбург завел в лагере роман с Елизаветой Драбкиной, Вера Александровна всё знала (да тот и не скрывал, жил на две семьи) и терпела, любя мужа. У них было двое детей, выросших прекрасными людьми. Ее сын стал известным ученым, доктором технических наук, а ее внук Александр Леонидович Гинцбург - академик, директор исследовательского центра эпидемиологии и микробиологии им. Гамалеи.
Отбыв срок и став «вольняшками», Гинцбурги зажили вместе, оставшись в Воркуте, где даже неплохо устроились - Вера Александровна был отличным бухгалтером, знающим и принципиальным, а такие юристы, как Гинцбург, везде высоко ценились. Но в конце 1940-х их опять репрессировали, и они на долгих четыре года отправились в Енисейск. Надо сказать, что Вера Александровна была очень деятельной и энергичной женщиной, была готова пробивать стены, без дела никогда не сидела. Многое повидав, не очень боялась угроз и шла на риск. Она рассказывает, как несколько раз, оказавшись незаконно лишенной то работы, то еще чего-то, писала на самый верх, и на ее обращения мгновенно реагировали и наводили (в законных пределах) порядок. Вернувшись, в конце концов, в Москву, супруги долго и непросто добивались справедливости (хуже всего вели себя бывшие ученики Гинцбурга, сделавшие карьеру на осуждении его «вредительских идей»).
Хорошее оформление. Тираж 1000 экз. Есть комментарии, аннотированный именной указатель. Имеется вклейка с ч/б иллюстрациями. Мелкий шрифт.
Очень и очень рекомендую эту замечательную книгу, чье содержание полностью искупает недостатки оформления, как свидетельство об истории нашей страны в 1920-50-е гг.

© Как много писателей, как мало читателей… Скрыть