Издательство Вагриус сделало большой подарок всем поклонникам творчества Марины Цветаевой, переиздав дневники ее сына Мура - Георгия Эфрона. Этот мальчик был долгожданным, желанным ребенком. Он родился в начале 1925 г. в Чехии и был смертельно ранен в первом же своем бою 7 июля 1944 г. на 1-м Белорусском фронте. Сохранившиеся дневники, написанные частично по-русски, частично по-французски (французским владел как родным), охватывают период с марта 1940-го по август 1943 г., с большой лакуной внутри — с ноября 1941-го до начала января 1943 года (дневники за этот период утрачены). Не сохранились ни более поздние дневники, ни самый первый дневник, начатый Эфроном сразу по приезде его в СССР в июне 1939 г. и изъятый сотрудниками НКВД в день ареста его сестры, Ариадны Эфрон.
Когда Муру было всего девять месяцев, он вместе с матертью и сестрой перебрался в Париж, где прожил 14 лет, и совершенно справедливо многие знавшие сына Цветаевой близко и не близко, называли его потом «французом».
Высокий, не по летам развитый (читать и писать научился с шести лет, и к 10 годам прочитал многое из того, что его сверстники осваивают лишь к 16), привлекательный, привыкший к разговорам взрослых, к серьезным размышлениям, он всюду сопровождал мать (хотя в дневниках неоднократно писал, как это ему надоело – он ведь уже не ребенок). Многие современники позже вспоминали, что Георгий был дурно воспитан, позволял по отношению к матери и другим знакомым резкие выпады. Многим казалось, что он не уважает мать. Они дружно осуждали Цветаеву за плохое воспитание, чрезмерное баловство сына. Марина же многое прощала сыну, говоря: «Это пройдет. Он еще молод». Вот что писала в своих воспоминаниях Т.Н. Кванина: «Ему было предельно трудно в этот период. Все новое: страна, уклад жизни, школа, товарищи. Все надо было узнавать вновь, найти свое место. А тут еще переходный возраст — отсюда и повышенная раздражительность от которой он сам страдал безмерно».
После ареста отца и сестры они остались с матерью вдвоем. Постоянной прописки у них не было, они то снимали дачу в Болшеве, то жили в Доме творчества от Литфонда, постоянно искали какое-нибудь жилье в Москве. Скитались по съемным квартирам. Марина носила передачи в тюрьму, и если их принимали, она знала, что дочь и муж живы. Но были и встречи с друзьями. Попадая в этот круг, Мур оживал, глаза его блестели, менялась сама манера поведения. Все видели живого, остроумного, блестяще образованного и очень воспитанного юношу.
Пересказывать дневники Георгия Эфрона нет смысла. Все, что найдет в них читатель (перипетии семейных проблем, рассказы о школьных делах и бюрократических мытарствах, наблюдения над окружающими людьми, огромные списки прочитанных книг и размышления о них), теряет значительную долю интереса, будучи вырванным из контекста. Этот дневник –настоящий поток сознания: мысль автора вертится вокруг какой-то проблемы, то постоянно возвращаясь к ней, то отвлекаясь на посторонние предметы – то запах лука с кухни, то разговоры соседей, то музыку из радио. Вот один пример: 6.2.41 Эфрон пишет о разделении НКВД СССР на два наркомата – НКВД и НКГБ, рассуждает об их назначении. Затем, без малейшего перехода, даже на новую строку, сообщает о своих успехах в школе, говорит, что «усиленно занимается девочками», комментирует домыслы одноклассников о его сексуальных подвигах (их – ноль), и тут же, после замечания о некоей «Кисаньке», пишет, что НКВД возглавил Берия, а НКГБ – Меркулов. И в этом прелесть этого дневника – слышен живой голос человека.
Дневники Г.Эфрона можно разделить на три уровня - это, прежде всего, записи СВИДЕТЕЛЯ, и именно в этом их первостепенное значение для понимания обстоятельств жизни и творчества М.Цветаевой. Второй уровень – это рассуждения СОВРЕМЕННИКА о международной политике и ходе Второй мировой войны. Наконец, - это дневник ПОДРОСТКА, страдающего от обычных подростковых проблем – интересен ли я сверстникам, особенно девушкам; когда я наконец расстанусь с девственностью (нет практически ни одной страницы, где Мур бы не писал об отсутствии секса – «Мне порядочно надоело быть без девки. Желание сверлит, как чорт»); я ужасно одинок, умираю от скуки; удастся ли окончить четверть без троек; смогу ли я завести друзей в новой школе и проч. Не последнее: Мур рос и все время хотел есть. В его дневниках постоянно встречаются такие записи: «Мы сегодня вкусно поели у Лили»; «Да здравствует салат с уксусом! – это здоровая штука».
Какие-то его записи удивляют – он искренне считает С.Кирсанова лучшим советским поэтом. Критиков Ермилова, Перцова, Зелинского, чьи статьи-доносы сыграли зловещую роль в судьбе многих писателей и поэтов (рецензия К.Зелинского, напр., перечеркнула выход в свет подготовленного к выпуску в 41 г. сборника стихов Цветаевой, о чем Эфрон знал, но продолжал с ним общаться), которых современники считали мерзавцами, называет веселыми, культурными и симпатичными людьми. Он читает Пруста – и одновременно восхищается романом «Закономерность» Ник. Вирты — ныне заслуженно забытого советского писателя и драматурга.
Человек, выросшей на французской культуре, он смотрит на мир по-советски: учебу на двойки считает вредительством, изучение «Истории ВКП (б) считает обязательным для всех; дарит приятелю Конституцию СССР.
Тщательно подготовленные и переведенные, дневники Г. Эфрона, как верно заметила Ир. Шевеленко, выиграли бы, будучи дополнены его письмами, написанных родным в те же годы. Уже дважды публиковавшиеся, они малодоступны; содержательно же они дополняют дневники и заполняют имеющиеся в них хронологические лакуны.
Уже не пожелание, а замечание: примечания к дневнику Эфрона носят избирательный характер – составители ссылаются на обширность мемуарной и биографической литературы о Цветаевой и ее семье, которая-де позволяет избежать детальных комментариев тех или иных эпизодов жизни М.И. Думается, что несколько лишних страниц примечаний только улучшили бы это издание. Равно как и иллюстрации, каковых в книге нет вообще… Скрыть

Сразу обращаю внимание – это книга карманного формата и 176 стр. её текста в обычном формате смотрелись бы совсем иначе. Обычно такие публикации идут в сборниках и отдельным изданием выходят редко.
Хорошо, что ЭТА книга, написанная в далёком 1942 г., по свежим следам от пребывания в блокадном Ленинграде (автор был эвакуирован в Алма-Ату), практически без какого-либо дальнейшего редактирования, всё же вышла в свет. Увы, автор этих записок, Дмитрий Иванович Каргин (1880-1949), скончался 60 лет назад, когда появление таких воспоминаний было совершенно невозможно. Появление этой книги в 2000 г., обычным для наших дней тиражом в 1 тыс. экз., прошло практически незаметно.
Дмитрий Иванович Каргин - инженер-путеец, после революции он стал доктором тех.наук, профессором Ленинградского института инженеров железнодорожного транспорта. Его можно считать пионером внедрения на железнодорожном транспорте диспетчерской системы, организации технологической телефонной связи для руководства движением поездов. Значительная часть его творчества была посвящена начертательной геометрии и прикладной графике. Помимо этого, Каргин был ещё и талантливым историком науки, оставившим много интересных работ по истории ж/д в России и за рубежом.
В его воспоминаниях о блокаде перед нами последовательно разворачивается картина массовых страданий и гибели мирного населения. Умирающие от голода люди выкапывали зимой из под снега землю, на месте сгоревших Бадаевских складов, так как расплавившийся во время пожара сахар пропитал её. Из земли высасывали сладость, а потом выплёвывали. От голода съели всех домашних животных. Поэтому одним из первых самых ярких впечатлений Каргина стала встреченная им живая собака: "Не могу передать нашего изумления, когда мы, проехав по льду Ладожского озера, встретили в деревне весёлую собаку, доверчиво бегавшую около людей…" (с. 128).
В воспоминаниях много цифр – сколько, чего и где давали ленинградцам из продуктов, сколько людей умирало и как. Показаны, будто живые, картины этой ежедневной трагедии: "…нередко можно было наблюдать, как смерь охватывала присевших отдохнуть на скамейку в парке Ленина. Сядет, склонит голову и уже заснул навсегда" (с.100).
Интересно подробное описание деятельности Дома учёных в блокадные дни. Дмитрий Иванович сравнивает происходившее в 1941-42 гг. с тем, что он с женой испытал в Петрограде в 1918-20 гг., и делает вывод, что тогда было не в пример лучше (хотя они думали, что пережить подобное ещё раз им будет не под силу; и пришлось, и пережили).
Много бытовых зарисовок города и поведения его жителей в те дни: как в столовую Дома учёных ходили не только в одежде, с собственной посудой, но и собственными свечками, как "валютой" в осаждённом городе стал хлеб (единицей были 100 г), . Автор демонстрирует не только тонкую наблюдательность, но и талант настоящего учёного, в самый страшный момент не перестающего размышлять над научными проблемами. Лёжа под бомбёжкой на мосту через Неву, он отмечает, что такие взрывы, когда бомба попадает в воду, по особенному воздействует на фундамент рядом стоящих зданий. Он выводит целую формулу действия взрывной волны на стёкла домов и радуется, когда оставшиеся или вылетевшие после бомбардировки окна подтверждают его теорию.
Не менее интересна последняя часть записок, в которой автор повествует об эвакуации из Ленинграда, о чём обычно пишут мало, и во время которой умерло немало людей, спасшихся во время блокады.
Отличная книга, за чьим небольшим объёмом скрывается текст столь ёмкий и выразительный, что даже хочется предупредить – это тяжёлое чтение.
Скрыть

Данный сборник, подготовленный Геннадием Георгиевичем Мартыновым, историком отечественной литературы и специалистом по библиографии 18-20 вв., приятно выделяется на фоне многочисленных публикаций последнего времени.
Автор обработал значительное количество редких публикаций, размещенных в доступных только в крупных библиотеках журналах, и предложил широкому (при тираже в 1500 экз.) читателю возможность узнать из первых рук об обучении в военно-учебных заведениях Российской империи.
Последние возникли в стране на протяжении первой трети 18 в., но число подготавливаемых ими офицеров достаточно быстро перестало удовлетворять власти. Россия не успевала закончить одну войну, как вскоре уже начиналась новая. Потребность в хорошо обученных офицерских кадрах неизмеримо возрастала, поэтому стало очевидно, что за счет найма иностранцев и выдвижения лучших солдат проблему не решить, и только организация соответствующих военно-учебных заведений даст положительный результат.
Более того, эти училища готовили кадры не только для армии и флота. Из стен всех кадетских и прочих корпусов выходили многочисленные гражданские служащие, нередко достигавшие высоких государственных постов. Огромное число выпускников военных училищ внесло выдающийся вклад не только в российскую, но и мировую науку и культуру. Однако Г.Мартынов не стал собирать труды людей известных, а отобрал преимущественно работы тех, кто составил костяк будущих офицеров, что делает рассматриваемый сборник еще интереснее.
Тексты публикуются с сокращениями (не всегда понятными – купюры порой достигают многих страниц, если сравнивать с объемом оригинальных публикаций). Они снабжены небольшим количеством комментариев составителя (могло быть и больше, мне думается). Объем предложенных Мартыновым фрагментов разнообразен – от двух до 30 стр., в среднем страниц 10. Каждый отрывок достаточно атрибутирован – указано, откуда взят источник. В ряде случаев Г.Г. Мартынов предложил и свой перевод иноязычных текстов, правда, не везде (на с.53, напр., нет) и не всегда точно (на с.93 директор говорит «Я надеюсь, Вы будете хорошим кадетом», а не «вы приняты в кадеты»).
Г.Г. Мартынов также снабдил свой сборник вступительной статьей (довольно общей, и тремя существенными приложениями: развернутым списком авторов, специальных и устаревших слов и выражений, и списком военно-учебных заведений с краткой информацией о них. Это, безусловно, то, что нужно в такой работе.
К сожалению, какой-либо иллюстративный материал отсутствует (я не считаю таковым рисунки И.Тибиловой, являющимися фантазиями на тему).
Хорошая бумага и общее оформление, наверное, объясняют высокую стоимость этого издания, хотя, на мой взгляд, столько должна стоить книга с хорошей подборкой иллюстраций, а не просто маленькими черно-белыми картинками.
Рекомендую этот сборник всем интересующимся не только историей образования в России в 19 в., но вообще отечественной историей этого периода – вы найдете в нем много редких и ценных деталей быта той эпохи, поможет увидеть истинную, а не идеализированную картину избранных военных училищ империи. Скрыть

Автор этой книги, Лопухин Юрий Михайлович (1924-) – человек весьма авторитетный в своей среде: хирург, академик ПАМН, в прошлом ректор РГМУ, лауреат многочисленный премий СССР и РФ. В частности, он специалист по диагностике и лечению атеросклероза, что для читателей данной работы принципиально, так именно атеросклероз выдвигается как основной диагноз болезни и смерти Ленина.
Впервые его труд под названием «Болезнь, смерть и бальзамирование В.И. Ленина: Правда и мифы» вышла в издательстве Республика в 1997 г.
В центре исследования Ю.М. Лопухина – история болезни В.И. Ленина, возникновение идеи бальзамирования и ее реализации.
Автор пишет, что несмотря на огромную литературную лениниану, остается запутанной сущность заболевания Ленина и причина его смерти. До сих пор популярны мифы о сифилисе как первопричине кончины вождя большевиков. Практически неизвестной осталась и история бальзамирования тела Ленина. Ю.М. Лопухин взял на себя задачу раскрыть все существующие загадки. Наверное, он это и делает, мне трудно сказать – я не специалист, но пишет он убедительно и доступно, опираясь на различные источники, в том числе архивные. Правда, я увидел только один архивный документ в тексте, остальные никоим образом не были атрибутированы. Хотя автор много ссылается на разнообразные источники, он нигде не дает точных ссылок (год, место издания, страница), ограничиваясь лишь названием. Списка литературы в книге тоже нет. Нет и никаких отсылок на публикации тех воспоминаний, который приводятся во второй части книги, так что непонятно, когда что выходило.
Хотя Ю.М. Лопухин пишет, что его повествование ограничено строгими временными рамками – 1921-24 гг., реально этому посвящено чуть менее 80 стр., т.е. около трети книги. Остальной материал – это рассказ об эвакуации тела Ленина в годы Великой Отечественной и его возвращения в Москву (объемом в 10 стр.). Остальная часть книги – это воспоминания о болезни и смерти Ленина разных знавших и ухаживавших за ним людей (объемом в 70 стр.) и приложение, включающее фрагмент из книги А. Абрамова «Правда и вымыслы о кремлевском некрополе и Мавзолее» 2005 г. издания (около 40 стр.).
Так что название книги – вообще о первых 20 страницах этого текста, т.е. об одной десятой. Ловко работает рекламная служба издательства «Алгоритм»!
В общем и целом, получилась довольно любопытная книга, хотя заголовок обманывает, да и собственно авторского текста в книге меньше половины. К материалу самого Лопухина у меня претензий нет (отсутствие ссылок вызвано, возможно, популярностью, а не научностью темы, хотя подход – в описании медицинской картины – вполне академичен).) Так что рекомендую лишь для общего знакомства.
Издание вышло в твердом переплете, на газетной бумаге. Опечаток мало, фото нет никаких.

Как много писателей, как мало читателей… Скрыть

Фрида Абрамовна Вигдорова (1915-1965) прожила относительно недолгую жизнь. Успела за свои неполные 50 написать несколько не утративших своей ценности и популярности у читателей книжек. Из под ее пера вышло несколько десятков статей (издавались в свое время несколькими сборниками) – они в большей степени были пострадали от условностей того времени, когда они писались. Человек с активной, как говорится, гражданской позицией, она была среди тех, кто выступил на стороне И. Бродского, обвиненного властями в тунеядстве. Именно она вела запись обоих судов над Бродским, и эти записи попали в самиздат, предав гласности то, что власти хотели скрыть.
Однако есть еще одна ее ипостась, о которой было известно гораздо меньше.
Ф.А. Вигдорова была мамой двух девочек – Гали (1937-1974) и Саши (1942-). С рождения первой дочери и до 1955 г. она вела записи, где фиксировала их слова, поступки, отношения с родителями, друг другом и другими людьми. Не все эти записи, правда, сохранились.
Взгляд ее порой пристрастен, несправедлив, мелочен – потому что она любит своих девочек, переживает за них, хочет для них лучшего. При этом она остроумна, точна в формулировках и образах, самокритична.
Перед нами проходят чередой ярких картинок две смышленые, безумно любящие свою мать и ревнующие ее друг к другу, смешные и трогательные девочки. Если бы не эти дневники, эти два чудных мира ушли бы от нас навсегда вместе с ними, как это, увы, бывает со всеми нами. А еще эти записи – портреты (где кистью, где штрихами) и самой Фриды Абрамовны, и ее мужа, их друзей, домработниц и проч.
Еще в 1968 г. Лидия Чуковская, близкая подруга Ф. Вигдоровой, пыталась издать эти дневники, но ничего не вышло.
В 2010-11 г. они выходили в журнале «Семья и школа», а потом уже отдельным изданием.
Прелестная книжка, хорошо оформленная (твердый переплет, офсетная бумага, вклейка с фото из домашнего альбома) и прекрасно написанная.
Вот так бы о нас записывали наши родители, а мы – о своих детях…
Две цитаты.
«Шура (муж Ф.А.) любит спрашивать: - Сашенька, у тебя что-нибудь болит?
На этот вопрос Саша имеет в запасе сотни разнообразнейших ответов. К примеру:
Шура: - У тебя что-нибудь болит, Сашенька?
Саша, подумав: - Нет, ничего не болит. Кроме уха.
Шура (в ужасе): - А ухо?!
Саша: - А ухо тоже не болит.
В другой раз ответила: - Ничего не болит… Кроме сердца, конечно…» (с.127-28).
«Анисья Матвеевна (домработница) замечательна тем, что когда ей сообщали о приходе гостей, она говорила сурово: - Полено им в лоб! – но принимала гостей всегда приветливо, а кормила вкусно» (с.162).
Обязательно рекомендую всем родителям и вообще читающим людям. Вещь вневременная и одновременно любопытный памятник времени.
Закончил читать - и стало грустно. В книге все они еще живы и (по-своему) счастливы. А на самом деле почти все они уже ушли от нас...

Как много писателей, как мало читателей… Скрыть