Иван Федорович Наживин (1874-1940) — конечно, никакой ни «один из крупнейших писателей русской эмиграции», как сказано в аннотации. Эдак подумаешь, что он вместе с Буниным, Набоковым и Цветаевой в школьный учебник вошел, и удивишься, не найдя его там.
И.Ф. Надеждин, при всем к нему уважении, относится к творцам даже не второго, а третьего плана (не потому, что он был плох, а потому что на первом-втором плане больно сильная конкуренция тогда была). Он забыт сегодня, и забыт справедливо — творчество его не пережило и Второй мировой войны, будучи вполне заслуженно стерто временем.
А вот биография у Ивана Федоровича вышла такая заковыристая, пути-дорожки он такие прошел, что не у всякого рецидивиста-авантюриста увидишь, а увидя, изумишься.
Родившись в семье крестьянина, разбогатевшего на торговле лесом и ставшего купцом, Надеждин по папеньконому пути не пошел, подавшись в литераторы (первый рассказ опубликовал в неполные 16 лет). Путешествовал, писал о низах, издал несколько сборников рассказов, славы М. Горького не заработал, наоборот, критика его поругивала (за отсутствие яркого таланта). Увлекшись учением Толстого, известность также заработал сомнительную (один из критиков назвал очерк о толстовских писаниях Наживина «Ушибленный Толстым»).
Уехав за границу (средства позволяли), вернулся на родину только в 1916 г.
Еще в начале 20 в. разочаровавшись в народничестве, революцию 17 г. встретил враждебно. Проведя год в деревне под Владимиром, уехал в конце 18 г. на белый юг (Киев, Одесса). Сотрудничал с антибольшевистскими силами (Деникин, Врангель), с ними же покинул Россию, уехав в Болгарию, Германию, а со временем в Бельгию.
Здесь много печатался, в основном о недавно пережитом (несколько «беженских романов»), выпустил трехтомник о Распутине, изобразив в нем историю революции в России. Его книги были довольно популярны, переводились на европейские языки, вызывали хорошие отклики (и много ругани). Тогда же выпустил и свои воспоминания «Записки о революции» (1921), всё с резко антикоммунистических позиций. Позже переходит к историческим романам широкой тематики (от апостолов-евангелистов до Степана Разина). Написал в итоге много – собрание сочинений аж в 40 тт.
Свое место найти не смог — правые помнили его как «левого анархиста», левые как белого пропагандиста. Как результат, Надеждин обращает свой взор к СССР, пишет к Сталину с просьбой принять назад как «старого литературного спеца», предоставить советское гражданство. Ему даже не ответили.
Эти метания слева направо и снова налево, как правило, не симпатичны и не внушают уважения. Но как свидетель тех метаний, через которые прошла Россия в начале 20 в., Надеждин оказался очень интересен: наблюдателен, остроумен, мудр, печален. Без всяких церемоний описывает глубину нравственного падения русского мужика, которого он когда-то идеализировал. Резко пишет о безобразиях, творящихся в белом тылу. О большевиках тоже пишет, но больше о тех, кого сам видел – перекрасившихся интеллигентах, солдатах и матросах, упивавшихся вседозволенностью, крестьян, обманутых левыми речами, а на самом деле всегда бывшими монархистами.
Читать его воспоминания очень любопытно: он хорошо показал русскую деревню в начале революции, южные губернии во время Гражданской войны, тонко, с юмором, замечательно с литературной точки зрения описал множество встреченных им за время странствий (а мотался он один и с большой семьей много) персонажей — от князей и министров до простых казаков и солдат. Книга его полна характерных для того времени слухов и разговоров, особенно с интеллигентами, также, как и он, переживавшими внутреннюю драму и смену убеждений. Какие-то вещи он рассказывать не стал из-за внутренней цензуры, а жаль. Во второй половине воспоминаний у Надеждина появляется публицистика и журналистский тон, чем несколько портится общее впечателение от книги.
Предложенная современному читателю книга воспоминаний Надеждина «Записки о революции» отражает характерные особенности данной серии издательства «Кучково поле»: есть обстоятельное введение А.В. Посадского, именной указатель, но нет ни одной иллюстрации и ни одного примечания (а их нужно много).
Весьма рекомендую всем интересующимся историей русской революции как ценное добавление к общему корпусу документальных свидетельств о русской катастрофе.

© Как много писателей, как мало читателей… Скрыть

Автор этой любопытной книги, Константин Ильич Соколов (1971-), с выбранной им темой хорошо знаком. Окончил истфак Тверского госуниверситета, работал журналистом, рекламщиком, теперь большой начальник в правительстве Тверской области. В 1999 г. К. Соколов защитил кандидатскую диссертацию под названием «Противостояние народа и власти в российской провинции после Октябрьской революции, 1917-1921 гг. На материалах Тверской губернии». Третья глава этой диссертации посвящена антибольшевистскому крестьянскому движению. Как автор признается, именно на собранных тогда материалах и была создана рассматриваемая книга (но без учета открытых с того времени архивов).
О чем она? Рецензент DS очень емко охарактеризовал ее, но содержание, да и оформление позволяют развернуть описание этого любопытного издания.
Немного об оформлении. Стилистически Центрполиграф взял за основу научно-популярную серию издательства Наука еще советских времен, только качественно вышло хуже – склейка держится не очень, шрифт смазывается. Действительно, на вклейке дан набор ч/б фотографий, в основном хорошего качества. Ожидать увидеть здесь портреты участников крестьянских протестов было бы странно, автор пишет о массовости внесудебных расправ и плохом состоянии (и документообороте) архивных материалов тех лет. Хорошие фотографии крестьян появятся позже, когда начнется массовая коллективизация (и столь же массовый крестьянский протест). Имена остались, и то отлично (Соколов указывает, что и с этим была путаница). Кстати, посмотреть на лица палачей тверских крестьян было любопытно…
Добавлю, что в издании о Тверской области было бы неплохо дать карту этой области.
Теперь о содержании. Чем интересен представленный в здесь материал? Тем, что в отличие от многих работ, где затрагиваются всероссийские масштабы, он ограничен одним регионом. Расположенная между двумя столицами, Тверская губерния была довольно характерна для европейской части России: земли мало, она неплодородна, население значительно, много отходников, работавших в крупных городах, немало городов с вполне продвинутым, но не очень многочисленным пролетариатом, немало дворян, купцов и духовенства. В общем, настоящий коктейль, давший много примеров жестокого противостояния в годы братоубийственной революции и гражданской войны.
К. Соколов сосредоточился на рассмотрении именно эмпирического, т.е. фактического материала, что, в общем, хорошо (конкретики часто не хватает), но, на мой взгляд, это было сделано несколько в ущерб обобщению по массе этих фактов и привело к сужению темы. Автор смог последовательно (прежде всего, хронологически) и систематически рассмотреть различные формы протестного движения тверских крестьян: от мелких стычек жителей деревень с комитетами бедноты и большевистскими ячейками до крупных восстаний, в том числе т.н. «зеленой армии» (состоявшей в основном из дезертиров). Сразу подчеркну, что реально массовых выступлений в Верхневолжье не было — ни по масштабу (количество участников, охват территории), ни по продожительности. Тверским повстанцам было далеко до тамбовцев…
При этом автор старается показать массовую психологию крестьян, характер отношений власти и народа в это время. Хорошо видна стихийность, отсутствие вождей, хаотичность и неподготовленность большинства выступлений. Как правило, крестьяне терпели, пока на них не начинали давить и зверствовать (об этом автор пишет много и с удовольствием). Тогда толпа взрывалась, била (часто смертным боем) комиссаров и коммунистов (см. скан стр. 130-31), крушила и жгла (где можно, разбирала по домам) имущество и символы советской власти, потом успокаивалась и разбегалась, когда прибывали карательные отряды и начинали мстить: арестовывать, пороть и убивать.
Автор четко пишет: идеальной ситуацией для крестьян было безвластие, точнее, та политика «вся власть на места», которую большевики проповедовали первое время после переворота (когда можно было грабить помещиков, спекулировать и ничего за это не было). Царя назад никто не хотел. Если мужиков не трогали, не трогали никого и они. Как только власть в лице комбедов, продотрядов и прочих революционных элементов начинала забирать хлеб и скот в города, а крестьянских сыновей в армию, то рождался бунт. На идеологическую высоту крестьяне редко поднимались, но формулировали всё верно: эта власть только берет и ничего не дает, нечего ее поддерживать и ей подчиняться.
К сожалению, как я писал, действительно ОГРОМНЫЙ пласт переработанных автором первичных материалов (архивные документы, СМИ тех лет, воспоминания и т.п.) показал происходившее несколько неполно и искаженно. Во-первых, преобладание местных фактов при отсутствии общей канвы лишает повествование стержня: К. Соколов постоянно говорит о противостоянии тверских крестьян тверским же властям, но политика Советской республики, происходившее в центре и на фронтах мало отражены в книге, как будто Тверь висела в воздухе. Какие законы принимались, как они реализовывались — не вполне ясно. Во-вторых, какие-то группы населения оказались совершенно не затронуты или только упоминаются: горожане в целом (хотя в своей диссертации автор в основном о протестном движении тверских рабочих и служащих и пишет), духовенство, дворянство, представители иных, кроме большевиков, политических партий. Практически нет информации о голоде 1921-22 гг., изьятию церковных ценностей 1922 г. Все эти сюжеты имеют прямое отношение к теме исследования К.Соколова, который имел полное право проигнорировать их, но должен был, на мой взгляд, как-то обговорить это (во введении, напр.). В-третьих, авторский стиль, в отличие от диссертации, излишне публицистичен, что порой звучит диссонансом.
При этом в незнании автором правил оформления научных исследований никак не упрекнешь: есть хронологическая таблица, список сокращений (неполный), обстоятельные примечания.
Если я и придираюсь, то потому, что книга эта мне понравилась, и я рекомендую ее всем интересующимся историей гражданской войны.

© Как много писателей, как мало читателей… Скрыть

Издательство Вагриус сделало большой подарок всем поклонникам творчества Марины Цветаевой, переиздав дневники ее сына Мура - Георгия Эфрона. Этот мальчик был долгожданным, желанным ребенком. Он родился в начале 1925 г. в Чехии и был смертельно ранен в первом же своем бою 7 июля 1944 г. на 1-м Белорусском фронте. Сохранившиеся дневники, написанные частично по-русски, частично по-французски (французским владел как родным), охватывают период с марта 1940-го по август 1943 г., с большой лакуной внутри — с ноября 1941-го до начала января 1943 года (дневники за этот период утрачены). Не сохранились ни более поздние дневники, ни самый первый дневник, начатый Эфроном сразу по приезде его в СССР в июне 1939 г. и изъятый сотрудниками НКВД в день ареста его сестры, Ариадны Эфрон.
Когда Муру было всего девять месяцев, он вместе с матертью и сестрой перебрался в Париж, где прожил 14 лет, и совершенно справедливо многие знавшие сына Цветаевой близко и не близко, называли его потом «французом».
Высокий, не по летам развитый (читать и писать научился с шести лет, и к 10 годам прочитал многое из того, что его сверстники осваивают лишь к 16), привлекательный, привыкший к разговорам взрослых, к серьезным размышлениям, он всюду сопровождал мать (хотя в дневниках неоднократно писал, как это ему надоело – он ведь уже не ребенок). Многие современники позже вспоминали, что Георгий был дурно воспитан, позволял по отношению к матери и другим знакомым резкие выпады. Многим казалось, что он не уважает мать. Они дружно осуждали Цветаеву за плохое воспитание, чрезмерное баловство сына. Марина же многое прощала сыну, говоря: «Это пройдет. Он еще молод». Вот что писала в своих воспоминаниях Т.Н. Кванина: «Ему было предельно трудно в этот период. Все новое: страна, уклад жизни, школа, товарищи. Все надо было узнавать вновь, найти свое место. А тут еще переходный возраст — отсюда и повышенная раздражительность от которой он сам страдал безмерно».
После ареста отца и сестры они остались с матерью вдвоем. Постоянной прописки у них не было, они то снимали дачу в Болшеве, то жили в Доме творчества от Литфонда, постоянно искали какое-нибудь жилье в Москве. Скитались по съемным квартирам. Марина носила передачи в тюрьму, и если их принимали, она знала, что дочь и муж живы. Но были и встречи с друзьями. Попадая в этот круг, Мур оживал, глаза его блестели, менялась сама манера поведения. Все видели живого, остроумного, блестяще образованного и очень воспитанного юношу.
Пересказывать дневники Георгия Эфрона нет смысла. Все, что найдет в них читатель (перипетии семейных проблем, рассказы о школьных делах и бюрократических мытарствах, наблюдения над окружающими людьми, огромные списки прочитанных книг и размышления о них), теряет значительную долю интереса, будучи вырванным из контекста. Этот дневник –настоящий поток сознания: мысль автора вертится вокруг какой-то проблемы, то постоянно возвращаясь к ней, то отвлекаясь на посторонние предметы – то запах лука с кухни, то разговоры соседей, то музыку из радио. Вот один пример: 6.2.41 Эфрон пишет о разделении НКВД СССР на два наркомата – НКВД и НКГБ, рассуждает об их назначении. Затем, без малейшего перехода, даже на новую строку, сообщает о своих успехах в школе, говорит, что «усиленно занимается девочками», комментирует домыслы одноклассников о его сексуальных подвигах (их – ноль), и тут же, после замечания о некоей «Кисаньке», пишет, что НКВД возглавил Берия, а НКГБ – Меркулов. И в этом прелесть этого дневника – слышен живой голос человека.
Дневники Г.Эфрона можно разделить на три уровня - это, прежде всего, записи СВИДЕТЕЛЯ, и именно в этом их первостепенное значение для понимания обстоятельств жизни и творчества М.Цветаевой. Второй уровень – это рассуждения СОВРЕМЕННИКА о международной политике и ходе Второй мировой войны. Наконец, - это дневник ПОДРОСТКА, страдающего от обычных подростковых проблем – интересен ли я сверстникам, особенно девушкам; когда я наконец расстанусь с девственностью (нет практически ни одной страницы, где Мур бы не писал об отсутствии секса – «Мне порядочно надоело быть без девки. Желание сверлит, как чорт»); я ужасно одинок, умираю от скуки; удастся ли окончить четверть без троек; смогу ли я завести друзей в новой школе и проч. Не последнее: Мур рос и все время хотел есть. В его дневниках постоянно встречаются такие записи: «Мы сегодня вкусно поели у Лили»; «Да здравствует салат с уксусом! – это здоровая штука».
Какие-то его записи удивляют – он искренне считает С.Кирсанова лучшим советским поэтом. Критиков Ермилова, Перцова, Зелинского, чьи статьи-доносы сыграли зловещую роль в судьбе многих писателей и поэтов (рецензия К.Зелинского, напр., перечеркнула выход в свет подготовленного к выпуску в 41 г. сборника стихов Цветаевой, о чем Эфрон знал, но продолжал с ним общаться), которых современники считали мерзавцами, называет веселыми, культурными и симпатичными людьми. Он читает Пруста – и одновременно восхищается романом «Закономерность» Ник. Вирты — ныне заслуженно забытого советского писателя и драматурга.
Человек, выросшей на французской культуре, он смотрит на мир по-советски: учебу на двойки считает вредительством, изучение «Истории ВКП (б) считает обязательным для всех; дарит приятелю Конституцию СССР.
Тщательно подготовленные и переведенные, дневники Г. Эфрона, как верно заметила Ир. Шевеленко, выиграли бы, будучи дополнены его письмами, написанных родным в те же годы. Уже дважды публиковавшиеся, они малодоступны; содержательно же они дополняют дневники и заполняют имеющиеся в них хронологические лакуны.
Уже не пожелание, а замечание: примечания к дневнику Эфрона носят избирательный характер – составители ссылаются на обширность мемуарной и биографической литературы о Цветаевой и ее семье, которая-де позволяет избежать детальных комментариев тех или иных эпизодов жизни М.И. Думается, что несколько лишних страниц примечаний только улучшили бы это издание. Равно как и иллюстрации, каковых в книге нет вообще… Скрыть

Сразу обращаю внимание – это книга карманного формата и 176 стр. её текста в обычном формате смотрелись бы совсем иначе. Обычно такие публикации идут в сборниках и отдельным изданием выходят редко.
Хорошо, что ЭТА книга, написанная в далёком 1942 г., по свежим следам от пребывания в блокадном Ленинграде (автор был эвакуирован в Алма-Ату), практически без какого-либо дальнейшего редактирования, всё же вышла в свет. Увы, автор этих записок, Дмитрий Иванович Каргин (1880-1949), скончался 60 лет назад, когда появление таких воспоминаний было совершенно невозможно. Появление этой книги в 2000 г., обычным для наших дней тиражом в 1 тыс. экз., прошло практически незаметно.
Дмитрий Иванович Каргин - инженер-путеец, после революции он стал доктором тех.наук, профессором Ленинградского института инженеров железнодорожного транспорта. Его можно считать пионером внедрения на железнодорожном транспорте диспетчерской системы, организации технологической телефонной связи для руководства движением поездов. Значительная часть его творчества была посвящена начертательной геометрии и прикладной графике. Помимо этого, Каргин был ещё и талантливым историком науки, оставившим много интересных работ по истории ж/д в России и за рубежом.
В его воспоминаниях о блокаде перед нами последовательно разворачивается картина массовых страданий и гибели мирного населения. Умирающие от голода люди выкапывали зимой из под снега землю, на месте сгоревших Бадаевских складов, так как расплавившийся во время пожара сахар пропитал её. Из земли высасывали сладость, а потом выплёвывали. От голода съели всех домашних животных. Поэтому одним из первых самых ярких впечатлений Каргина стала встреченная им живая собака: "Не могу передать нашего изумления, когда мы, проехав по льду Ладожского озера, встретили в деревне весёлую собаку, доверчиво бегавшую около людей…" (с. 128).
В воспоминаниях много цифр – сколько, чего и где давали ленинградцам из продуктов, сколько людей умирало и как. Показаны, будто живые, картины этой ежедневной трагедии: "…нередко можно было наблюдать, как смерь охватывала присевших отдохнуть на скамейку в парке Ленина. Сядет, склонит голову и уже заснул навсегда" (с.100).
Интересно подробное описание деятельности Дома учёных в блокадные дни. Дмитрий Иванович сравнивает происходившее в 1941-42 гг. с тем, что он с женой испытал в Петрограде в 1918-20 гг., и делает вывод, что тогда было не в пример лучше (хотя они думали, что пережить подобное ещё раз им будет не под силу; и пришлось, и пережили).
Много бытовых зарисовок города и поведения его жителей в те дни: как в столовую Дома учёных ходили не только в одежде, с собственной посудой, но и собственными свечками, как "валютой" в осаждённом городе стал хлеб (единицей были 100 г), . Автор демонстрирует не только тонкую наблюдательность, но и талант настоящего учёного, в самый страшный момент не перестающего размышлять над научными проблемами. Лёжа под бомбёжкой на мосту через Неву, он отмечает, что такие взрывы, когда бомба попадает в воду, по особенному воздействует на фундамент рядом стоящих зданий. Он выводит целую формулу действия взрывной волны на стёкла домов и радуется, когда оставшиеся или вылетевшие после бомбардировки окна подтверждают его теорию.
Не менее интересна последняя часть записок, в которой автор повествует об эвакуации из Ленинграда, о чём обычно пишут мало, и во время которой умерло немало людей, спасшихся во время блокады.
Отличная книга, за чьим небольшим объёмом скрывается текст столь ёмкий и выразительный, что даже хочется предупредить – это тяжёлое чтение.
Скрыть

Казалось бы, о блокаде вышло уже много разных книг – и сборники официальных документов, и подборки воспоминаний и дневников переживших (и НЕ переживших) те страшные 900 дней. Но группа энтузиастов во главе с отцом Глебом Каледой (1921-94), профессором, доктором геолого-минералогических наук, прошедшим рядовым всю войну, смогла взять интервью у детей
В рассматриваемой книге10 рассказов, объемом от 14 до 32 стр. Семь женщин, трое мужчин рассказывают обо всей своей жизни, а не только о войне, что всегда бывает интересно – от происхождения родителей до нынешних дней. Многие из них добились больших успехов, стали учеными, но для всех них самым значимым событием была и остается война.
Такие рассказы читать всегда тяжело – бесхитростное повествование девочки-шестиклассницы о том, как у нее на глазах медленно умирали от голода один за другим ее родители, а потом она осталась с больным младшим братом совсем одна, в нетопленной квартире (дрова у них кто-то украл), в многоэтажном доме, практически полностью вымершем, и спаслась буквально чудом, пронзительно и потрясающе по силе своего воздействия. Пронзительно еще больше по тому, что понимаешь – она эта рассказывает не только и не столько о себе, но и про тех (и за тех), кто умер тогда и свидетельство свое представил уже в другом мире…
Отмечу с приятным удивлением – мне до этого издания казалось, что о блокаде книги делать в Москве не умеют, действительно качественные вещи выходят только в Питере. Ан нет, смогли и в АСТе – стилизованное под старинные книги, с посеревшими страницами, наполненное многочисленными фотографиями и плакатами (правда, блин, поганого качества!), это издание стало примером вполне качественного макета (но не исполнения – газетная бумага подвела).
Думается, что такая книга может быть использована для изучения истории Великой Отечественной в школе – она ценна и теми бытовыми подробностями, которые не передают ни фильмы, ни художественные книги, и той связью времен, которая устанавливается у читающего воспоминания, написанные еще живущим о событиях семидесятилетней давности.
Рекомендую.

Как много писателей, как мало читателей… Скрыть