Евреев в Освенциме убивали так.
Прибывший эшелон разгружали на подъездной площадке (рампе) напротив главных ворот лагеря. Все прибывшие должны были отложить все свои вещи в сторону, якобы на время.
После этого эсэсовцы начинали т.н. селекцию. Евреев делили на две неравномерные группы: взрослые трудоспособные здоровые мужчины (но не вызывающие подозрения как потенциальные смутьяны) и все остальные – старики, женщины и дети до 14 лет.
Первых (где-то процентов 10 от общей массы) строили в колонну и отправляли в лагерь на дезинфекцию и карантин и последующие работы. Вторых сажали в грузовики и автобусы и везли к газовым камерам. Там всех заставляли раздеться догола и зайти в помещения для якобы санобработки, после чего запирали. Эсэсовцы загружали в специальные отверстия два контейнера с удушающим газом «Циклон Б». Через 10-15 минут камеры открывали и члены специальной зондеркоманды начинали вытаскивать трупы.
Сначала у убитых извлекали золотые зубы, снимали кольца и серьги, потом мыли и обрезали волосы у женщин. Затем их грузили в лифты или на открытые вагонетки и отправляли либо в печи крематориев, расположенных тут же, либо в специальные ямы, выкопанные неподалеку. В печи складывали на носилки, небольшими группами. Человек сгорал в среднем за 15-30 минут.
Пепел просеивали, несгоревшие кости (обычно берцовые) размалывали и засыпали в траншеи.
Всё. За несколько часов (большую часть времени занимала селекция) от эшелона в несколько тысяч человек оставалась пара центнеров пепла.
Именно в Освенциме был убит каждый шестой еврей, погибший во время Холокоста.
Со временем немцы ликвидировали все места массовых захоронений возле крематориев, настелив сверху рулонный газон и высадив деревья.
Откуда мы об этом знаем? Что-то рассказали палачи (см. цитату ниже), сохранились кое-какие документы (хотя немцы их тоже уничтожали).
« … Аумайер, Палич и несколько блокфюреров сопровождали их и вели с ними как можно более простодушные беседы, спрашивали их о профессии и образовании, чтобы их обмануть. Когда их привели на двор, им пришлось раздеться. Они так же беспечно пошли к зданиям, где их должны были продезинфицировать. Тут некоторые насторожились и заговорили об удушении, уничтожении. Беспокойство начало перерастать в панику. Однако тех, которые еще оставались снаружи, быстро загнали в камеры и завинтили [двери]. Впредь, начиная со следующего транспорта, беспокойных субъектов определяли и не спускали с них глаз. Если люди начинали волноваться, паникёров незаметно отводили за дом и там убивали при помощи мелкокалиберной винтовки, выстрел из которой другие услышать не могли. Присутствие зондеркоманды и ее спокойное поведение успокаивало беспокойных и мнительных. Для этого несколько человек из зондеркоманды входили со всеми в помещение и вплоть до последнего момента оставались внутри, так же до конца стоял в дверях и эсэсовец. Самым важным было соблюдать величайшее спокойствие во время захода в камеру и раздевания. Только без криков, только без спешки.
Когда зондеркоманда уходила из помещения и женщины понимали, что сейчас произойдёт, они выкрикивали нам все мыслимые проклятия. Мне пришлось пережить сцену, при которой одна женщина хотела вытолкнуть из закрывающихся дверей своих детей и с плачем прокричала: «Оставьте в живых хотя бы моих любимых детей».
(Рудольф Гёсс: Автобиография (Гесс - оберштурмбанфюрер СС, комендант Освенцима (1940–1943). Разыскивался и арестован в марте 1946 г. После следствия и суда повешен в Освенциме 16 апреля 1947 г.)).
Но есть особый тип документов – это записи, оставленные членами зондеркоманды (тайно написанные и зарытые в землю по соседству с крематориями). Часть этих схронов была обнаружена в 1940-70-е гг., а обнаруженные записи опубликованы.
Парадокс: именно евреи были пособниками и помощниками нацистов в уничтожении евреев (не просто отдельных местечек или гетто, а целых народ – в Освенциме уничтожили евреев из Венгрии и Греции). Больных, ослабленных узников не заталкивали со всеми, толпой, в газовую камеру, а убивали в индивидуальном порядке. Члены зондеркоманды занимались и этим – их задачей было взять жертву за уши и пригнуть после выстрела в голову таким образом, чтобы кровь не брызнула на начищенные сапоги нациста.
Под названием «Свитки из пепла. Еврейская «зондеркоммандо» в Аушвице-Биркенау и ее летописцы» она вышла в издательстве Феникс, в Ростове-на-Дону в 2013 г.
Настоящее издание предлагает уточненные и дополненные переводы и комментарии к текстам.
Состоит она их двух частей: очерк составителя Павла Поляна, специалиста по Холокосту, о жизни и смерти в аду (объемом в 160 стр.), и самих текстов рукописей – десять записок с комментариями (объемом в 335 стр.). Помимо этого, имеются еще приложения объемом в 100 стр.
Технически издание выглядит отлично – твердый переплет, офсетная бумага, две вклейки с фото.
Читать это трудно – и по самому содержанию, и по форме – многие дневники плохо сохранились, целые куски текста пропали, да и написано это где как художественное произведение, где как проповедь. Через книгу продираешься, не получая никакого удовольствия. На это чтение надо идти сознательно, ставя перед собой особую задачу, поэтому рекомендовать могу лишь подготовленным и крепким духом читателям. Именно про такие книги сказано в Евангелии от Иоанна: «познаете истину, и истина сделает вас свободными». Свободными от мифов и чужих знаний.

Как много писателей, как мало читателей… Скрыть

Герой рассматриваемой книги - Борис Владимирович Анненков (1889—1927) — участник Гражданской войны, атаман Сибирского казачьего войска, командующий отдельной Семиреченской армии, генерал-майор. Окончил Александровское военное училище, пошел служить в 1-й Сибирский казачий полк на должность командира сотни, впоследствии его командиром – высоко отзывавшимся о нем – был знаменитый атаман Краснов. В 1915-17 гг. воевал на фронтах Первой мировой. Был награждён крестами св. Георгия и св. Анны, почетным оружием, французским орденом Иностранного легиона (из рук генерала По), а также английской медалью «За храбрость». В декабре 1917 выслан в Омск с отрядом для расформирования «за контрреволюционность» и уже в январе 1918 отказавшись разоружить отряд по требованию большевиков, начал с ними борьбу. Избран войсковым атаманом Сибирского казачества. Взял Оиск, вместе с белочехами принимал участие в боях против большевистских войск в Западной Сибири. Командующий Отдельной Семиреченской армией. В апреле, отказавшись сдаться, ушел с остатками отряда в Китай, где был задержан местными властями и провел три года в тюрьме. Освобожден по ходатайству представителей Белого движения и Антанты. В 1926 г.обманным путем захвачен командующим 1-й Китайской народной армией маршалом Фэн Юйсяном (за крупное денежное вознаграждение) и передан чекистам, действовавшим на территории Китая, после чего через Монголию вывезен в СССР. Следствие и допросы длились более 2-х лет. Летом 1927 г. предстал перед судом и был расстрелян.
Автор рассматриваемой книги – В.А. Гольцев (1930-), сам родом из Сибири, по образованию военный переводчик, служил в погранвойсках в Забайкалье и Казахстане, преподавал в Алма-Атинском Высшем командном погранучилище. После 38 лет службы вышел в отставку в звании полковника. Судьба занесла Гольцова в те места, где в годы Гражданской войны действовал его герой. Интерес к личности Анненкова зародился давно, на протяжении многих лет велась работа над книгой, в.ч. в различных архивах и библиотеках (правда, за исключением центральной России и Украины), результатом чего стала – для непрофессионального историка – весьма добротное и грамотное исследование жизни атамана Анненкова.
Судьба была к последнему неблагосклонна. Советская литература о нем предвзята и характеризует его однобоко – исключительно как бандита, насильника, изверга. С ее страниц перед нами встает законченный образ бездарности и садиста. Эмигрантские воспоминания тоже противоречивы, многие соратники Анненкова не щадят его, в силу личных или партийных обид. Долгое время главным источником оценок Анненкова были воспоминания бывших красных партизан, не нашедшим для своего бывшего врага ни одного доброго слова. Возвращение А. в СССР и последующий судебный процесс над ним в далеком 1927 г., казалось, поставили точку в его посмертной переоценке (Генпрокуратура уже в 2000 г. не нашла оснований для пересмотра его дела и реабилитации). Хотя автор приводит факты, свидетельствующие об уважении к А. со стороны сотрудников ОГПУ, работавших с ним в СССР, и колебаниях на самом верху по поводу смертного приговора над ним. Работа Гольцова – это первая серьезная и взвешенная попытка разобрать на основании имеющихся (пусть и не всех) материалов подлинное место в истории Гражданской войны. Автор убедительно показывает, что большинство (если не все обвинения) против Анненкова основаны на неточной, сознательно искаженной информации, советских мифах, в ряде случаев приписываются частям, не входившим в подчинение атаману или вообще находившимся за сотни и тысячи км от тех мест, где действовала его дивизия.
Замечания к книге можно разделить на две группы: претензии к автору и претензии к издательству. Первых, пожалуй, нет – принципиально работа сделана качественно, автор, не скрывая своей симпатии к своему герою, тем не менее провел вполне объективное расследование, тщательно проанализировав доступные ему источники (иногда увлекаясь, пожалуй, их цитированием). Претензий к издательству принципиально больше. В книге нет карты – ни географической, ни тематической (есть одна, но очень мелкая и работать с ней невозможно). Издание, посвященное военным действиям, да еще на такой большой территории, без карты этих самых боевых действий – нонсенс. Книга содержит отдельные примечания редактора Смирнова, но не везде, где они были бы уместны (таранча на с.298 и др.). Редактору и корректору следовало бы получше прочитать рукопись – в ней довольно много повторов сносок (с.82 и 139, с.110 и 173 и др.), лишние/недостающие кавычки, немало опечаток и т.п. редакторской «грязи». К сожалению, в этом издании сохранились все недочеты первого выпуска 2009 г., повтором которого эта книга и является.
Несмотря на эти огрехи, всячески рекомендую эту книгу всем интересующимся историей Гражданской войны.

Как много писателей, как мало читателей… Скрыть

В конце 1980-х – 1990-е гг. выходило много интересных книг, забытых за предыдущие годы. Какие-то из них впоследствии переиздавались, какие-то вновь ушли в литературное небытие. И если некоторые из этих публикаций были забыты вполне справедливо, то книга Софьи Федорченко оказалась задвинута на заднюю полку совсем незаслуженно.
Впервые изданная в полном объеме в 1990 г., эта трилогия (Первая мировая – Революция – Гражданская война) достойна того, чтобы быть прочитанной и как произведение фольклорное («народ о войне»), и как образец беллетристики самого высокого класса («писатель о войне»). Скорее всего, как сплав того и другого (дело в том, что точно неизвестно, что именно в этом произведении принадлежит самой С.Федорченко, а что действительно было записано ею за многочисленными анонимными солдатами и гражданскими).
Современники очень высоко оценивали вышедшее из-под пера Федорченко. Напр., Вересаев говорил, что это из «лучшего, что написано о войне». Записанное Федорченко стало восприниматься как образец подлинно народного творчества и цитировалось без всяких ссылок. Скажем, читателям трилогии Ал. Толстого «Хождение по мукам», возможно, неведомо, что эпиграф к роману «Восемнадцатый год» — «В трех водах топлено, в трех кровях купано, в трех щелоках варено. Чище мы чистого» — заимствован именно из книги Софьи Федорченко, из третьей ее части. Толстой не указал ни автора, ни книги, откуда он его взял.
Книга С.Федорченко – это многоголосый хор, рассказывающий, кто подчеркнуто бесстрастно, кто не скрывая слез, кто со смехом, о том, чему они были свидетелями. Мы не видим их лиц (и никогда не увидим), не знаем жизненных обстоятельств, но они все равно с нами и никогда уже не исчезнут, продолжая рассказывать каждому новому поколению о случившемся с Россией. Это и настоящий документ, и мастерское произведение искусства, достойное внимания всякого неравнодушного к своей истории человека.
С.Федорченко написала еще довольно много книг – и для взрослых, и для детей. В Литературе же она навсегда останется писателем, кто одним из первых вывел народ на первый план не как героя, а как автора, дав ему возможность высказаться от первого имени.
Послушайте эти голоса.
«А, как выскочил я (из окопа) — направо Алешка, налево Петренко. Кричим, бежим, упали... Зарываюсь, так быстренько стараюсь, а кругом пуля визжит... Вскочили, бежим. Алешка бежит, а Петренки нету... Думаю: «Как его убили, так и меня убьют; как его убили, так и меня убьют»... И чего это такая думка пришла, не знаю, а все думаю одно это... Добежал и сильно работал штыком, лиц просто не видел... Невредим вернулся... Глотка до того охрипла, три дни хрипел, с крику сорвал. В глазах туман белый, только скрозь него все и виделось, тоже дня три... А Петренку убили...»
«Я сам свою семью и отправлял, думал — счастье найдется. Жене своей, как прощались, говорил: «Разыщемся, не горошинки, вместе будем троих своих детей, Васю, Настю и Марусеньку, в люди выращивать, как войну кончим». Сам их в теплушку устраивал, уютил их. Тут враг, тут взорвали поезд. Нашел я потом один посталочек кожаный, будто Марусенькин, завязочка синяя. А может, и не Марусенькин, много там деток было.»
«Иду лесом, слышу ребячьи голоса. Гляжу: мальчик и девочка, вместе им годков восемь будет, за бугром приникли, роются в снегу чего-то. Я к ним, они носами в сугроб, затылки руками накрыли, молчат. Я хоть и не учитель и не мамка, а детей не обижаю. Только моя какая ласка? Огладил их все же кой-как, спрашиваю. «Отец,— говорят,— наш в этом сугробе убитый лежит. Повесили,— говорят,— его немцы, а он потом от ветру сорвался, потом на него этот сугроб намело. Нам же похоронить его хочется». Раскопал я им отцовский сугроб — ничегошеньки! Стоят ребята как зашибленные, глазам не верят. «Это,— я им говорю,— вот как вышло: верно, отец ваш не умер, а притворился. Полежал, полежал, встал и пошел. Идем-ка и вы, я вас из лесу выведу». Обрадовались, пошли со мной, за обе руки держатся, чисто как мои, бывало. Может, и правду им сказал, на счастье. Вышли мы из лесу, они свою деревнюшку увидали и туда. Кричат: «Прощай, дяденька!»
«Лежит он наг, только на нем и осталось, что на груди икона да через лоб венчик. Одежду же всю его забрал кто-то. Ахнули мы, потом смотрим — в головах у него записка положена. «Идем мы,— написано,— живые, по острому морозу совсем почти голые. Мертвому же одежда ни к чему. Простите, христа ради. Мы же ему еще в головах и денежку положили, как положено, — на гроб да на саван». Денежка, точно, лежала.»

Как много писателей, как мало читателей… Скрыть

История создания этой интересной книги необычна. Мало того, что идею написания ее подкинул автору сам Гюнтер Грасс, так еще написана она была изначально на немецком, и то, что мы видим – это авторский перевод на русский язык!
Впервые рассматриваемая книга вышла в 2002 г. в издательстве «Радуга».
Ее автор, Евгения Александровна Кацева (1920–2005), переводчик и литературовед, специалист по немецкой литературе. Второе, дополненное, издание ее «повести о жизни» вышло в свет буквально накануне кончины автора.
Сразу выдам тайну – своим «личным военным трофеем» Е.А. Кацева считала немецкий язык и немецкую литературу, с которыми оказалась связана практически вся ее продолжительная жизнь. Человек, чья молодость пришлась на Великую Отечественную, она смогла развести Гитлера и Гете, нацизм и великую немецкую словесность. С Гитлером она в качестве старшины второй статьи практически сразу после окончания Ленинградского университета воевала на Балтийском флоте, за что была удостоена боевых наград. Немецких и других немецкоязычных писателей 20 в. (швейцарских, австрийских) она блестяще переводила и боролась за их признание в стране, победившей гитлеризм, - Бертольда Брехта и Макса Фриша, Генриха Белля и Гюнтера Грасса, Франца Кафку и Роберта Музиля. Это было непросто – многие из них долгое время числились «идеологически сомнительными».
Помимо чисто переводческой работы, она много времени отдавала работе журнальной, начав в "Новом мире" при "первом" Твардовском (который ее оттуда и уволил, что не спасло его самого от увольнения), а потом будучи ответственным секретарем сначала журнала «Вопросы литературы» 1957-1988), а потом «Знамени» (1989-1995), оставив самые лучшие воспоминания у знавших ее людей.
Кого только не приходилось ей встречать в своей жизни! Это был воистину цвет отечественной и зарубежной словесности. Большая часть книги – это рассказ именно не о себе, а о других людях.
Книга и делится на две части – первая посвящена истории жизни самой Кацевой, вторая – главным людям ее жизни, от Кафки до Симонова и Белля.
В книге не раз повторяется: мне повезло. Прочитав эту книгу, понимаешь, что это так. Повезло и нам – мы можем прочитать об этом.
Книга богата иллюстрирована фото из домашнего альбома, правда, не всегда хорошего качества.
Рекомендую это издание всем интересующимся историей нашей культурной жизни второй половины 20 в.

Как много писателей, как мало читателей… Скрыть

История России петербургского периода не представима без балов. Но свечи, кавалеры, мазурка — всё это наши самые общие представления о больших и малых «вечерних собраниях обоего пола для пляски» (как определяет бал в своём словаре Даль). А ведь «пир с женщинами» Петровской эпохи не похож на празднование «времён очаковских и покоренья Крыма» и уж совсем далёк от бала середины 19 в.
В России балы получили широкое развитие с эпохи Петра I (хотя автор показывает, что самый первый бал может быть датирован началом 17 в. и связан с именем Лжедмитрия I) и послужили отправной точкой в формировании европейского мировоззрения среди русского дворянства. Балы проходили и в царских резиденциях, и во дворцах вельмож, и в губернских собраниях, и в имениях крупных помещиков. Это был регламентированный ритуал, где каждая деталь поведения и костюма играла свою роль. Это был своеобразный театр жизни, где формировалось и распространялось общественное мнение, завязывались отношения, определялись судьбы. На балах представляли высшему обществу молодых девиц, первому выходу которых в свет предшествовали годы обучения манерам и танцам. Именно на балах демонстрировались и оценивались новинки моды.
Книга доктора исторических наук, профессора О.Ю. Захаровой продолжает тему высокой церемониальной культуры русских балов в её предшествующих книгах, напр., «Балы пушкинского времени» (1999). Она состоит их двух частей. Первая, «История бального церемониала в России», состоит из 125 стр. и посвящена истории русских балов (42 стр.), бальным костюмам, танцам, оформлению бальных залов. Я бы назвал её очерком, чей объем и содержание — лишь обзор этой составляющей русской культуры 18 — начала 20 в. В разделе идет перечисление тех или иных знаменитых балов, чей подбор спорен, а описание не равнозначно. Текст написан довольно сумбурно, автор нередко перескакивает с сюжета на сюжет, некоторые главы не имеют логического завершения. Вторая часть, «Балы в русской поэзии и прозе 19-20 вв.» (240 стр.), по замыслу автора должна была стать своеобразной хрестоматией, в которой представлены сцены балов и танцевальных вечеров в русской литературе, причем не только фрагментами из рассказов, повестей и романов таких классиков, как Пушкин, Толстой и Чехов, но и писателей, мало известных широкому кругу читателей — Бестужев-Марлинский, Соллогуб, Веригин. Однако подбор литературных отрывков производит впечатление довольно случайного: помимо классических описаний балов из романов Толстого и Тургенева, не имеют отношения к балам большая часть отрывка из романа Данилевского, стихотворения Цветаевой, Гумилёва, рассказы «Маска» и «Дорогие уроки» Чехова.
Безусловным достоинством данного издания стали интересные и качественные (в том числе цветные) иллюстрации. Его безусловным недостатком является отсутствие списка литературы.
Данное произведение, замысленное как нечто целостное и вполне научное, получилось, на мой взгляд, довольно незавершённым и не вполне продуманным. Эта книга хороша как самое начальное чтение, предполагающее более серьёзную и глубокую последующую работу. Скрыть