В конце 1980-х – 1990-е гг. выходило много интересных книг, забытых за предыдущие годы. Какие-то из них впоследствии переиздавались, какие-то вновь ушли в литературное небытие. И если некоторые из этих публикаций были забыты вполне справедливо, то книга Софьи Федорченко оказалась задвинута на заднюю полку совсем незаслуженно.
Впервые изданная в полном объеме в 1990 г., эта трилогия (Первая мировая – Революция – Гражданская война) достойна того, чтобы быть прочитанной и как произведение фольклорное («народ о войне»), и как образец беллетристики самого высокого класса («писатель о войне»). Скорее всего, как сплав того и другого (дело в том, что точно неизвестно, что именно в этом произведении принадлежит самой С.Федорченко, а что действительно было записано ею за многочисленными анонимными солдатами и гражданскими).
Современники очень высоко оценивали вышедшее из-под пера Федорченко. Напр., Вересаев говорил, что это из «лучшего, что написано о войне». Записанное Федорченко стало восприниматься как образец подлинно народного творчества и цитировалось без всяких ссылок. Скажем, читателям трилогии Ал. Толстого «Хождение по мукам», возможно, неведомо, что эпиграф к роману «Восемнадцатый год» — «В трех водах топлено, в трех кровях купано, в трех щелоках варено. Чище мы чистого» — заимствован именно из книги Софьи Федорченко, из третьей ее части. Толстой не указал ни автора, ни книги, откуда он его взял.
Книга С.Федорченко – это многоголосый хор, рассказывающий, кто подчеркнуто бесстрастно, кто не скрывая слез, кто со смехом, о том, чему они были свидетелями. Мы не видим их лиц (и никогда не увидим), не знаем жизненных обстоятельств, но они все равно с нами и никогда уже не исчезнут, продолжая рассказывать каждому новому поколению о случившемся с Россией. Это и настоящий документ, и мастерское произведение искусства, достойное внимания всякого неравнодушного к своей истории человека.
С.Федорченко написала еще довольно много книг – и для взрослых, и для детей. В Литературе же она навсегда останется писателем, кто одним из первых вывел народ на первый план не как героя, а как автора, дав ему возможность высказаться от первого имени.
Послушайте эти голоса.
«А, как выскочил я (из окопа) — направо Алешка, налево Петренко. Кричим, бежим, упали... Зарываюсь, так быстренько стараюсь, а кругом пуля визжит... Вскочили, бежим. Алешка бежит, а Петренки нету... Думаю: «Как его убили, так и меня убьют; как его убили, так и меня убьют»... И чего это такая думка пришла, не знаю, а все думаю одно это... Добежал и сильно работал штыком, лиц просто не видел... Невредим вернулся... Глотка до того охрипла, три дни хрипел, с крику сорвал. В глазах туман белый, только скрозь него все и виделось, тоже дня три... А Петренку убили...»
«Я сам свою семью и отправлял, думал — счастье найдется. Жене своей, как прощались, говорил: «Разыщемся, не горошинки, вместе будем троих своих детей, Васю, Настю и Марусеньку, в люди выращивать, как войну кончим». Сам их в теплушку устраивал, уютил их. Тут враг, тут взорвали поезд. Нашел я потом один посталочек кожаный, будто Марусенькин, завязочка синяя. А может, и не Марусенькин, много там деток было.»
«Иду лесом, слышу ребячьи голоса. Гляжу: мальчик и девочка, вместе им годков восемь будет, за бугром приникли, роются в снегу чего-то. Я к ним, они носами в сугроб, затылки руками накрыли, молчат. Я хоть и не учитель и не мамка, а детей не обижаю. Только моя какая ласка? Огладил их все же кой-как, спрашиваю. «Отец,— говорят,— наш в этом сугробе убитый лежит. Повесили,— говорят,— его немцы, а он потом от ветру сорвался, потом на него этот сугроб намело. Нам же похоронить его хочется». Раскопал я им отцовский сугроб — ничегошеньки! Стоят ребята как зашибленные, глазам не верят. «Это,— я им говорю,— вот как вышло: верно, отец ваш не умер, а притворился. Полежал, полежал, встал и пошел. Идем-ка и вы, я вас из лесу выведу». Обрадовались, пошли со мной, за обе руки держатся, чисто как мои, бывало. Может, и правду им сказал, на счастье. Вышли мы из лесу, они свою деревнюшку увидали и туда. Кричат: «Прощай, дяденька!»
«Лежит он наг, только на нем и осталось, что на груди икона да через лоб венчик. Одежду же всю его забрал кто-то. Ахнули мы, потом смотрим — в головах у него записка положена. «Идем мы,— написано,— живые, по острому морозу совсем почти голые. Мертвому же одежда ни к чему. Простите, христа ради. Мы же ему еще в головах и денежку положили, как положено, — на гроб да на саван». Денежка, точно, лежала.»

Как много писателей, как мало читателей… Скрыть

История создания этой интересной книги необычна. Мало того, что идею написания ее подкинул автору сам Гюнтер Грасс, так еще написана она была изначально на немецком, и то, что мы видим – это авторский перевод на русский язык!
Впервые рассматриваемая книга вышла в 2002 г. в издательстве «Радуга».
Ее автор, Евгения Александровна Кацева (1920–2005), переводчик и литературовед, специалист по немецкой литературе. Второе, дополненное, издание ее «повести о жизни» вышло в свет буквально накануне кончины автора.
Сразу выдам тайну – своим «личным военным трофеем» Е.А. Кацева считала немецкий язык и немецкую литературу, с которыми оказалась связана практически вся ее продолжительная жизнь. Человек, чья молодость пришлась на Великую Отечественную, она смогла развести Гитлера и Гете, нацизм и великую немецкую словесность. С Гитлером она в качестве старшины второй статьи практически сразу после окончания Ленинградского университета воевала на Балтийском флоте, за что была удостоена боевых наград. Немецких и других немецкоязычных писателей 20 в. (швейцарских, австрийских) она блестяще переводила и боролась за их признание в стране, победившей гитлеризм, - Бертольда Брехта и Макса Фриша, Генриха Белля и Гюнтера Грасса, Франца Кафку и Роберта Музиля. Это было непросто – многие из них долгое время числились «идеологически сомнительными».
Помимо чисто переводческой работы, она много времени отдавала работе журнальной, начав в "Новом мире" при "первом" Твардовском (который ее оттуда и уволил, что не спасло его самого от увольнения), а потом будучи ответственным секретарем сначала журнала «Вопросы литературы» 1957-1988), а потом «Знамени» (1989-1995), оставив самые лучшие воспоминания у знавших ее людей.
Кого только не приходилось ей встречать в своей жизни! Это был воистину цвет отечественной и зарубежной словесности. Большая часть книги – это рассказ именно не о себе, а о других людях.
Книга и делится на две части – первая посвящена истории жизни самой Кацевой, вторая – главным людям ее жизни, от Кафки до Симонова и Белля.
В книге не раз повторяется: мне повезло. Прочитав эту книгу, понимаешь, что это так. Повезло и нам – мы можем прочитать об этом.
Книга богата иллюстрирована фото из домашнего альбома, правда, не всегда хорошего качества.
Рекомендую это издание всем интересующимся историей нашей культурной жизни второй половины 20 в.

Как много писателей, как мало читателей… Скрыть

История России петербургского периода не представима без балов. Но свечи, кавалеры, мазурка — всё это наши самые общие представления о больших и малых «вечерних собраниях обоего пола для пляски» (как определяет бал в своём словаре Даль). А ведь «пир с женщинами» Петровской эпохи не похож на празднование «времён очаковских и покоренья Крыма» и уж совсем далёк от бала середины 19 в.
В России балы получили широкое развитие с эпохи Петра I (хотя автор показывает, что самый первый бал может быть датирован началом 17 в. и связан с именем Лжедмитрия I) и послужили отправной точкой в формировании европейского мировоззрения среди русского дворянства. Балы проходили и в царских резиденциях, и во дворцах вельмож, и в губернских собраниях, и в имениях крупных помещиков. Это был регламентированный ритуал, где каждая деталь поведения и костюма играла свою роль. Это был своеобразный театр жизни, где формировалось и распространялось общественное мнение, завязывались отношения, определялись судьбы. На балах представляли высшему обществу молодых девиц, первому выходу которых в свет предшествовали годы обучения манерам и танцам. Именно на балах демонстрировались и оценивались новинки моды.
Книга доктора исторических наук, профессора О.Ю. Захаровой продолжает тему высокой церемониальной культуры русских балов в её предшествующих книгах, напр., «Балы пушкинского времени» (1999). Она состоит их двух частей. Первая, «История бального церемониала в России», состоит из 125 стр. и посвящена истории русских балов (42 стр.), бальным костюмам, танцам, оформлению бальных залов. Я бы назвал её очерком, чей объем и содержание — лишь обзор этой составляющей русской культуры 18 — начала 20 в. В разделе идет перечисление тех или иных знаменитых балов, чей подбор спорен, а описание не равнозначно. Текст написан довольно сумбурно, автор нередко перескакивает с сюжета на сюжет, некоторые главы не имеют логического завершения. Вторая часть, «Балы в русской поэзии и прозе 19-20 вв.» (240 стр.), по замыслу автора должна была стать своеобразной хрестоматией, в которой представлены сцены балов и танцевальных вечеров в русской литературе, причем не только фрагментами из рассказов, повестей и романов таких классиков, как Пушкин, Толстой и Чехов, но и писателей, мало известных широкому кругу читателей — Бестужев-Марлинский, Соллогуб, Веригин. Однако подбор литературных отрывков производит впечатление довольно случайного: помимо классических описаний балов из романов Толстого и Тургенева, не имеют отношения к балам большая часть отрывка из романа Данилевского, стихотворения Цветаевой, Гумилёва, рассказы «Маска» и «Дорогие уроки» Чехова.
Безусловным достоинством данного издания стали интересные и качественные (в том числе цветные) иллюстрации. Его безусловным недостатком является отсутствие списка литературы.
Данное произведение, замысленное как нечто целостное и вполне научное, получилось, на мой взгляд, довольно незавершённым и не вполне продуманным. Эта книга хороша как самое начальное чтение, предполагающее более серьёзную и глубокую последующую работу. Скрыть

Миры Спайдервика, сделавшие Тони ДиТерлицци имя, обошли меня стороной. Возможно, я бы и дальше жил без них, но новая книга про дракона и мальчика-зайчика (или зайчика-мальчика) остановила на себе мое внимание, потому что мои мальчики любят драконов и динозавров.
Немного об авторе. Мистер ДиТерлицци родился в Лос-Анджелесе в 1969 г. и с детства рисовал. Рисовал драконов, чудовищ, волшебников. Своему таланту он нашел достойное применение, став иллюстратором детских книжек, а с 2000 г. стали выходить и его собственные книги с его же рисунками. Имя ему сделали «Хроники Спайдервика», а академическое признание принесла рассматриваемая книга про маленького кролика Кенни, живущего где-то в английской глубинке вместе с папой, мудрым овцеводом, и мамой, умеющей приготовить на своей кухне все что угодно. Кенни очень любит книжки, которые читает даже на ходу. Их он берет в магазине у Джорджа, старого барсука, его лучшего друга. Но ходит он туда не только за книгами, но чтобы увидеть молоденькую девочку-белочку Шарлотту...
Однажды на холме, вокруг которого пасутся овцы папы Кенни, появляется беззаботный дракон по имени Грэм, больше всего на свете любящий читать и сочинять стихи и есть сладкое. Он совершенно безобиден, в чем скоро убеждается все семейство Кенни, но жители близлежащих деревень так не считают. Об этом узнает король и присылает своему старому рыцарю Джорджу (да, это он!) приказ уничтожить дракона. Теперь только от Кенни зависит, останутся ля оба его друга живыми и невредимыми, или кто-то из них погибнет.
Книжка получилась милая и трогательная, местами смешная, почти сплошь поучительная (но без назойливости). Карандашные рисунки ДиТерлицци приятны и остроумны, правда офсетная бумага, выбранная издательством несколько рыхловата. Оригинальное издание 2008 г. в твердом же переплете было большего формата, и текст с рисунками смотрелся лучше.
Местами цепляет перевод – дело не в ошибках или неточностях, но иногда сквозь перевод виден оригинал. В идеале таких англицизмов быть не должно, текст должен быть гладким и ровным. Но это почувствовал я, взрослый.
Мальчикам книга понравилась, так что рекомендую. Не шедевр, но для приятного (и полезного) времяпрепровождения очень подойдет. Скрыть

Нина Дмитриевна Монич (1906-1994) прожила жизнь долгую (почти весь 20 в.), но, как и многие ее современники, попала в тиски времени и вышла из них живой, хоть и искореженной.
Выйдя в 22 г. замуж, родила двух дочек и была вполне счастливой молодой красивой женщиной. Зная несколько иностранных языков (английский, немецкий, французский), перед войной работала старшим преподавателем кафедры немецкого языка в Академии Химзащиты РККА им. Ворошилова, готовила кандидатскую диссертацию.
Началась война и все изменилось. Мужа призвали, Монич решила отправить детей и родителей в Тарусу, объясняя это решение простой логикой – немцы наступают с запада, надо уезжать на восток. 15 октября, когда Москва встала под угрозой прямого немецкого удара, она кинулась за родными, чтобы забрать их назад. С трудом добравшись до Тарусу, уже оставленную нашими, но не занятую немцами, она поняла, что выбраться невозможно.
Оказавшись предоставленной самой себе, была мобилизована немецким комендантом в качестве переводчика для общения с гражданским населением, каковым и работала три недели. Этот комендант оказался очень приличным человеком, совсем не гитлеровцем и не арийцем.
В декабре немцы оставили Тарусу, особый отдел проверил Монич и никаких претензий ей не предъявил.
Но по доносу была арестована, осуждена на 10 лет и осенью 1942 г. попало в Карлаг.
Очень интересно читать (со стороны) о поведении человека, не просто попавшего в тюрьму, но оказавшегося в одиночке. В тюрьме и лагере ее спасло то, что она была человек образованный (не сошла с ума, вспоминая всё, что учила в жизни) и сильной воли. Как возможность сохранить разум учила сокамерников иностранным языкам. А найти себе занятие в тюрьме и лагере было очень важно.
Что обсуждают женщины в тюрьме? Нет, не семью, об этом слишком болезненно говорить, да и очень скоро все рассказано. Еда и сны составляют темы ежедневных разговоров.
Наверное, ей повезло. Очень долго тяжело болела. Её пытали бессонницей на следствие, но в тюрьме и в лагере ее не били и мучили голодом и непосильным трудом. Охранников она вообще не вспоминает. Несколько раз публично унижали, заставляя раздеваться при всех. Врачи не лечили, но зверств не было.
Интересно было читать обо всем – о жизни до лагеря, на следствии, в лагере, после него, в Караганде.
Н.Д. Монич обладала хорошим даром слова и сумела доступно и увлекательно рассказать о своей жизни (они были отредактированы впоследствии, но не знаю, насколько). Воспоминания оказались очень откровенными. Н.Д. Монич честно признается в своих грехах (согласилась сотрудничать в лагере с особистом).
Уже после реабилитации в 1956 г. попыталась Рукопись была отправлена в Новый мир в середине 60-х гг. и высоко оценена К.Симоновым, но печатать ее отказались.
Эти мемуары впервые выходили в неполном виде в журнале «Воля: журнал узников тоталитарных систем» в 1995-97 г.
Очень хорошо оформлено (твердый переплет, офсетная бумага), многовато опечаток. Вклейка с фото и цветными репродукциями картин Монич.
Очень рекомендую это замечательную книгу всем, кто интересуется жизнью нашей страны в 40-50 ее г.

Как много писателей, как мало читателей… Скрыть