Нина Дмитриевна Монич (1906-1994) прожила жизнь долгую (почти весь 20 в.), но, как и многие ее современники, попала в тиски времени и вышла из них живой, хоть и искореженной.
Выйдя в 22 г. замуж, родила двух дочек и была вполне счастливой молодой красивой женщиной. Зная несколько иностранных языков (английский, немецкий, французский), перед войной работала старшим преподавателем кафедры немецкого языка в Академии Химзащиты РККА им. Ворошилова, готовила кандидатскую диссертацию.
Началась война и все изменилось. Мужа призвали, Монич решила отправить детей и родителей в Тарусу, объясняя это решение простой логикой – немцы наступают с запада, надо уезжать на восток. 15 октября, когда Москва встала под угрозой прямого немецкого удара, она кинулась за родными, чтобы забрать их назад. С трудом добравшись до Тарусу, уже оставленную нашими, но не занятую немцами, она поняла, что выбраться невозможно.
Оказавшись предоставленной самой себе, была мобилизована немецким комендантом в качестве переводчика для общения с гражданским населением, каковым и работала три недели. Этот комендант оказался очень приличным человеком, совсем не гитлеровцем и не арийцем.
В декабре немцы оставили Тарусу, особый отдел проверил Монич и никаких претензий ей не предъявил.
Но по доносу была арестована, осуждена на 10 лет и осенью 1942 г. попало в Карлаг.
Очень интересно читать (со стороны) о поведении человека, не просто попавшего в тюрьму, но оказавшегося в одиночке. В тюрьме и лагере ее спасло то, что она была человек образованный (не сошла с ума, вспоминая всё, что учила в жизни) и сильной воли. Как возможность сохранить разум учила сокамерников иностранным языкам. А найти себе занятие в тюрьме и лагере было очень важно.
Что обсуждают женщины в тюрьме? Нет, не семью, об этом слишком болезненно говорить, да и очень скоро все рассказано. Еда и сны составляют темы ежедневных разговоров.
Наверное, ей повезло. Очень долго тяжело болела. Её пытали бессонницей на следствие, но в тюрьме и в лагере ее не били и мучили голодом и непосильным трудом. Охранников она вообще не вспоминает. Несколько раз публично унижали, заставляя раздеваться при всех. Врачи не лечили, но зверств не было.
Интересно было читать обо всем – о жизни до лагеря, на следствии, в лагере, после него, в Караганде.
Н.Д. Монич обладала хорошим даром слова и сумела доступно и увлекательно рассказать о своей жизни (они были отредактированы впоследствии, но не знаю, насколько). Воспоминания оказались очень откровенными. Н.Д. Монич честно признается в своих грехах (согласилась сотрудничать в лагере с особистом).
Уже после реабилитации в 1956 г. попыталась Рукопись была отправлена в Новый мир в середине 60-х гг. и высоко оценена К.Симоновым, но печатать ее отказались.
Эти мемуары впервые выходили в неполном виде в журнале «Воля: журнал узников тоталитарных систем» в 1995-97 г.
Очень хорошо оформлено (твердый переплет, офсетная бумага), многовато опечаток. Вклейка с фото и цветными репродукциями картин Монич.
Очень рекомендую это замечательную книгу всем, кто интересуется жизнью нашей страны в 40-50 ее г.

Как много писателей, как мало читателей… Скрыть

Гарману шесть лет. Каждое лето к нему в гости приезжают три его бабушки и привозят подарки (всегда одни и те же), восхищаются садом, пьют кофе, а потом уезжают. Так случилось и сейчас. Но это лето (точнее, самый его конец) – особенное. Гарману страшно. Завтра ему идти в школу, а он к этому не готов - у него до сих пор даже не выпал ни один молочный зуб! У близняшек из соседнего дома уже всех передних зубов нет, и вообще они много чего умеют. И наверное, ничего не боятся…
Гарман хочет понять, одному ли ему бывает страшно. Он расспрашивает бабушек, чего те боятся. Оказывается, чужие страхи бывают и совсем не страшные – одна бабушка, например, боится зимы. Он расспрашивает родителей об их страхах – они тоже какие-то не такие. Папа музыкант и боится взять слишком быстрый темп. Но Гарману легче – оказывается, все чего-то боятся, но это не мешает им жить.
Книга вышла немного грустная, немного смешная. Хорошая такая осенняя книжка – осень в природе, осень в человеческой жизни. Кончается один сезон, начинается другой; завершается один период жизни – у Гармана детство, у бабушек…, все, наверное, – но жизнь все равно идет дальше.
"Лето Гармана" читается почти как поэма, спокойная, умиротворенная, несмотря на все страхи и тревоги. Поэма, напоминающая дневник ребенка. В ней нет сентенций и обязательной морали в конце - "бояться нечего", "всем нам страшно". Ребенок размышляет вслух, проговаривает свои проблемы – и они не уходят, но становятся не такими страшными, отступают. Это полезная книга – возможно, не для взрослых, а для детей. Взрослых она, вероятно, может даже отпугнуть – и не только текстом, но и не совсем обычными иллюстрациями - скорее даже, коллажами.
Именно иллюстрациями Стиан Холе (1969 г.р.) и сделал себе имя в Норвегии. Начинал он как создатель обложек, чем продолжает заниматься и по сегодняшний день. Писать для детей Холе начал недавно – в 2005 г. у него вышла книга "Старик и кит", в 2006 – "Лето Гармана", в 2008 – после международного успеха Гармана – ее продолжение "Улица Гармана". В одном из интервью Холе сказал, что Гарман списан с его старшего сына, который так же комплексовал перед школой. Да и Холе, похоже, тоже эти проблемы были не чужды – он рассказывал, что в свой первый день в школе его соседка по парте никак не могла открыть пенал (молния заела) и она расплакалась от отчаяния. Он в нее влюбился (прямо как у Шекспира – "он меня за муки полюбил, а я его – за состраданье к ним"), потом женился. До сих пор живут вместе…
Правда, хорошая книга. Ее и в пять, и в 7 читать можно. Мой четырехлетний сын слушал с удовольствием и картинки ему понравились. Скрыть

Данной рецензией я завершаю обзор дневников Михаила Кузмина, начатый здесь http://www.labirint.ru/reviews/show/1375582 и здесь http://www.labirint.ru/reviews/show/1376281/.
Фактически именно с издания дневников 1934 г. и началась публикация этих записок, многие десятилетия пользовавшихся скандальной славой, но не доступной в советское время даже специалистам, а теперь изданные и показавшие, что там на самом деле есть.
Дневники 1934 г., впервые выпущенные со вступительной статьей и комментариями Глеба Морева в 1998 г, были переизданы в 2007 г., а в 2011 г. появились в исправленном и дополненном виде. Востребованы эти – последние – записки Кузмина оказались у читаталей много больше, чем два издания его дореволюционных дневников, до сих пор находящихся в продаже, и тому есть свои, на мой взгляд, объяснения.
Кто такой Кузмин, говорить не буду. На сегодняшний день он заслуженно признан одним из интереснейших представителей Серебряного века, хотя там была такая, казалось бы, конкуренция.
Кузмину помогло подняться на самую вершину, среди прочего, не только мастерское владение словом, но и многосторонность его талантов: он был и писателем, автором поэтических и прозаических текстов, музыкантом и композитором, высоко ценимым современниками, хорошим переводчиком (этим он, как и другие его пережившие Октябрь собратья по литературному цеху, оказавшиеся не у дел, спасались от нищеты в 1920-30-е гг., а кто-то, как Пастернак, и в 1950-е). В отличие от многих и многих из числа пишущей братии, он еще и вел подробнейшие и откровеннейшие дневники, значительная часть которых сохранилась благодаря удачной продаже их Кузминым незадолго до смерти в Гослитмузей.
Слава Кузмина, пришедшаяся на начало века, к 17 г. несколько поблекла. Этому отчасти была причиной определенная скандальность этой славы, а также очевидная рафинированность его произведений, рассчитанных на ограниченное число читаталей. После революции Кузмин еще имел какое-то время возможность писать и печатататься, но уже к середине 1920-х гг. он становится всё больше эдаким литературным мамонтом, существование которого в рамках профессии сводилось исключительно к переводам.
Поэтому дневник 1934 г. — это все меньше запись происходящего здесь и сейчас, что было свойственно для ранних дневников Кузмина, а всё больше воспоминания о прошлом, мемуары.
Многие страницы (см. скан с. 78-79) погружают читателя в дество и юность Кузмина. Он уходит от современности, и (без особой тоски) подробно рассказывает, явно рассчитывая, что их будут читать, о всяких приятных мелочах. Вспоминается ему, наверное, лучшее и самое значимое: детские годы, «Башня» Вяч. Иванова, «Мир искусства» — вспоминается очень точно, поэтично и совсем несентиментально.
Наверное, это иная содержательная насыщенность текста дневников наряду с их качественным оформлением делает это издание более симпатичным, что ли. Об оформлении надо обязательно сказать отдельно. Я давно не держал в руках столь качественно сделанной книги. Она представляет собой классически сбалансированное издание. Судите сами: в начале отличное предисловие Г. Морева на 20 с., потом текст самих дневников на 120 стр., затем приложения на 30 стр., наконец, всё это завершается блоком примечаний на 210 стр. (я нашел только одну неточность в них – на с.334 указано, что с тремя ромбами ходили командармы; это неверно, у последних было четыре ромба, три было у комкоров). Кроме этого, есть еще именной указатель и список иллюстраций. О них особо — меня сильно раздражало их полное отсутствие в изданиях дореволюционных дневников Кузмина. Здесь же иллюстраций много в самом тексте (разного, правда, качества).
Портит общую солидную картину довольно большое количество опечаток, увы.
На мой взгляд, материалы О.Н. Гильдебрандт, размещенные в приложении, любопытны, но интересны скорее специалистам. Хотя ее письмо 1946 г. к Ю.И. Юркуну, давнему другу Кузмина, расстрелянному еще в 1938 г. (о чем она не знала), читается очень принзительно…
Всячески рекомендую это стильное и (небольшое) издание для знакомства с личностью одного из замечательных творцов Серебряного века — наверное, если эти дневники вам понравятся, можно будет познакомиться и с другими…

© Как много писателей, как мало читателей… Скрыть

Олег Юрьевич Абакумов (1962-) — доцент, начальник научно-организационного отдела Поволжского института управления им. Столыпина (Саратов). После окончания истфака был на комсомольской работе. В 1994 г. в Самаре защитил кандидатскую диссертацию на тему «III отделение в период общественного подъема конца 50-х - начала 60-х гг. XIX века». Потом как-то больше писал о системе и истории высшего образования в Саратове. В 2008 г. в Саратове вышла его интересная монография «"Чтоб нравственная зараза не проникла в наши пределы": из истории борьбы III Отделения с европейским влиянием в России (1830-е - начало 1860-х гг.)».
Тем не менее, главным научным итогом историка Абакумова стала на сегодняшний день (насколько мне известно) именно рассматриваемая книга, охватившая 40-летний период деятельности III отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии, более известной как «голубые мундиры» или жандармы, хотя это не точно.
Три рецензии на эту книгу не содержат толком никакой информации о ней (зато приводят три фото ее обложки). Постараюсь восполнить этот пробел.
Да, несмотря на разные трогательные легенды о создании III отделения (вроде платка, врученного его первому начальнику графу Бенкендорфу Николаем I для утирания слез сирых и убогих), главной целью этого первоначально весьма немногочисленного учреждения (всего пара десятков сотрудников) было осуществление тайного политического надзора за неблагонадежными после восстания декабристов, на всю жизнь напугавшего императора.
Однако эту сторону О.Ю. Абакумов деятельности тайной полиции сразу откладывает (тем более, что ей посвящено действительно много книг), показав иные формы воздействия жандармов на общество — это, прежде всего, надзор за нравственностью и должностными преступлениями (вспомним, с какими целями создавалась в 1917 г. Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем). Здесь Третье отделение выступало в роли своего рода «наблюдательной» полиции, «государева ока», выявляющего и передающего во власть (от министров до государя) информацию о нарушениях, злоупотреблениях помещиков и должностных лиц, притеснениях, произволе, взяточничестве чиновников, казнокрадстве и т.д. К этой информации относились слухи, сплетни, полученные от доносчиков и перлюстрированных писем сведения, касавшиеся зачастую исключительно частной жизни россиян. При этом инструментами воздействия в этой области становились не просто негласные расследования, зачастую заканчивавшиеся ничем (слухи они и есть слухи), но внесудебное разрешение разных семейных и бытовых конфликтов посредством переговоров и личного воздействия на участников споров.
Таким образом, Третье отделения показано как уникальное средство мягкого влияния на общество и отдельных граждан, а также обратной связи между обществом и властями, где понуждение исходило от государства в неформальном виде и осуществлялось вне правового поля (не через следствие и суд, а нередко посредством личного указания императора). Надо сказать, что после судебной реформы именно это направление разрешения конфликтов ушло к мировым судьям и уже не требовало апелляции к всемогущему (а на самом деле совсем не таковому, как хорошо показывает на разных убедительных примерах автор) Третьему отделению.
Собственно, данное исследование представляет из себя обстоятельный рассказ о том, в каких сферах действовали эти рупор и перст: борьба с взяточничеством (именно так — не противодействие, поскольку систему не трогали, преследуя, и то не особенно эффективно, лишь отдельные последствия), расследование и разрешение разнообразных семейных происшествий, массовые развлечения горожан (театр, места публичных гуляний, танцзалы, карточные игры), регулирование проституции. Все эти аспекты показаны на многочисленных и нередко очень увлекательных примерах, взятых из архивов, которые читаются как детективные истории. На мой взгляд, этих примеров даже избыточно много, так что соединительная часть книги, ее тематическая основа теряется в массе разных частных сюжетов.
При этом героями расследований Третьего отделения становились как высокопоставленные особы, так и самые рядовые члены русского общества, так что книга Абакумова показывает настоящий срез императорской России в 1820-60-е гг.
Во вклейке дана подборка карикатурных рисунков Н.А. Степанова, соиздателя очень известного в свое время сатирического журнала «Искра» (не очень хорошего качества).
Это вполне академическое исследование, изложенное пусть и живо, но всё же вряд ли рассчитанное на широкого читателя: имеется введение с анализом литературы на рассматриваемую тему, многочисленные примечания, список литературы и источников.
Именно в таком качестве я и рекомендую его всем интересующимся историей, прежде всего, николаевской России как источник ценной по содержанию, хотя и не совсем популярной по форме информации.

© Как много писателей, как мало читателей… Скрыть

Сразу скажу — если вас интересует качественное издание дневников Козлова, найдите т.30 научного наследия П. Козлова (Наука, 2004 г.), там всё сделано как надо.
Рассматриваемый «труд» — это типичный голяк, один текст и больше ничего: ни вводной статьи, ни комментариев, ни иллюстраций, ни карты. Ничего. Даже аннотации об этой конкретной книге нет. О самом Козлове — ни слова. В общем, на мой требовательный взгляд, халтура.
Поэтому расскажу не только об этой книге, но об ее авторе. Петр Кузьмич Козлов (1863- 1935) — известный российский исследователь Центральной Азии, военный географ, этнограф, археолог. Участник экспедиций Н.М Пржевальского, считавший себя его учеником (даже внешне старался быть похожим на него). В общей сложности предпринял шесть длительных экспедиций в Китай, Монголию и на Тибет, три из которых возглавил.
Известен многими свершениями мирового уровня: смог выловить и доставить в заповедник Аскания-Нова лошадей Пржевальского, где те впервые в неволе дали приплод; открыл в пустыне Гоби развалины мёртвого тангутского города Хара-Хото, где было найдено множество объектов культуры, включая огромное количество уникальных текстов; принимал участие в тайных экспедициях в Тибет, встречался с далай-ламой, добиваясь официального признания последнего Российской иперией, чем сильно мешал англичанам.
После революции долго сидел в заповеднике Аскания-Нова, комиссаром которого был назначен, и спас его от разграбления.
В 23 г. получил значитальные средства от СНК и отправился, как оказалось, в свою последнюю экспедицию в Монголию, принявшую советскую власть. Надеялся снова попасть в Тибет, но сложные игры Наркоминдела, ОГПУ и Коминтерна сорвали эти планы. В конце 23 г. вместе с небольшой группой, включавшей его супругу, всемирно известного орнитолога, прибыл в Улан-Батор, в окрестностях которого провел первый год. Занимались там самыми разными вопросами — от археологических раскопок местных курганов до изучения монгольской музыки.
Через год, съездив в Москву и Петроград для отчета, экспедиция вернулась весной 25 г. еще почти на два года, на этот раз поездив по Монголии уже гораздо более основательно.
Предлагаемый читателю текст дневников Козлова — это записи, которые ученый вел практически ежедневно на протяжении трех лет во время своей последней экспедиции. Дневники содержат преимущественно сведения о научно-исследовательской деятельности экспедиции — географическое описание местности, метеорологические наблюдения, этнографические заметки, описание археологических раскопок Ноин-Ульских курганов и посещения "мертвого" города Хара-хото. Описания местных жителей, их жизни и быта практически нет. Написано довольно легко, вероятно, планировалось для публикации, но читать это в целом не особенно интересно.
Какие-то вещи сейчас меня в этом тексте коробят — участники экспедиции стреляют направо и налево по всем попадающимся им навстречу животным и птицам, и не ради охоты или для коллекции, а просто так, увидел — выстрелил. Под укрепление сводов раскопок свели весь местный лес.
Есть словарь местных терминов и около 20 примечаний редактора. Однако для понимания реалий того времени это недостаточно.
Первые отчеты вышли в 25-28 гг. В наше время дневники выходили в 2003 и 2015 гг. Эти издания я и рекомендую.

© Как много писателей, как мало читателей… Скрыть