С. Михеенков и правда проделал большую работу. На протяжении 30 лет он взял интервью у 30 участников Великой Отечественной войны, представителей самых различных родов войск – связиста, автоматчика, артиллериста, танкиста, стрелка на ИЛ-2, водителя, минометчика, командира бомбардировщика, военфельдшера, морского пехотинца, партизана, сапера, кавалериста. Из их рассказов он выбрал самые яркие, на его взгляд, эпизоды, и выстроил их хронологически – от 22 июня 1941 г. до мая 1945. Получилась цепь монологов, коротких историй, которые рассказывает Солдат. И правда, герои этих историй – простые солдаты, сержанты, лейтенанты. У них не было больших звезд ни на погонах, ни на груди. Но все они были Героями, хотя никто себя таковым и не считал.
Вот один вспоминает о первом своем бое. Лето 1941. Штыковая. Сошлись наши и немцы. Выбрал себе противника. Немец удара не ждал, карабин свой выронил. Штык вошел легко, легче, чем в манекен на полигоне, у немца только ранец за спиной подпрыгнул. Тот за винтовку схватился, держит и не падает, еле вырвал. Комбат, что солдат в штыковую повел, шестерых заколол.
Бывало, и в плен попадали. Фашисты, правда, разные были. Один конвоир – пожилой австриец. Немцев, видно, не любил. Остановился как-то у группы наших солдат, спрашивает у новенького: "Где воевал?" – "Под Москвой". А он знает, что наши там много немцев побили. "О-о! Гут!", - говорит. "Сколько немецких солдат убил?" – "Да сорок, пожалуй, будет", - на пальцах показываю. Тот не верит. "Кем был на фронте?" – "Пулеметчиком. Такой большой машинненгевер…" – "О-о! Ты хороший солдат!" И несколько сигарет дал.
На войне вообще необыкновенные вещи случались. Пошли как-то наши бойцы в разведку. Дело было под Вязьмой. Мы – с одной стороны Варшавского шоссе, немцы – с другой. У них пулеметы замаскированные. Предыдущая разведка на них нарвалась. Дождались бойцы рассвета – и бегом через Варшавку. А с той стороны – такая же группа немцев к нам бежит. Мы – назад, в траншею, немцы – тоже, но один заметался и с перепугу к нам прыгнул. Лежит ни живой ни мертвый. Ребята его тумаками, к своим выпихивают, тот как кинулся через дорогу, да с криком! Наши засмеялись все разом. Слышим, и немцы через дорогу гогочут. Однако, надо расходиться. Один немец встал, автомат за спину закинул, кричит: "Иван, ты – правее, я – левее!" И правда, зашумели, поползли левее. Мы подождали и пошли правее. Не обманул немец, пулемета там не оказалось.
Отличная книга – честная, хорошо написанная. Настоящий подарок всем интересующимся историей ВОв. Скрыть

33 армия относится к числу тех, о которых после войны говорили мало и неохотно. Историки показывали героические действия советских бойцов и командиров в победные периоды. О неудачах РККА старались не вспоминать. Эта практика не позволяла рассказать всю правду о событиях, связанных с гибелью ударной группировки 33-й А самом конце Московской битвы. К тому же вина в ее гибели лежит во многом на командовании Западного фронта, которое вначале недооценило возможности противника на этом участке, а затем не приняло всех возможных на то время мер по спасению окруженных соединений и частей. Командовавшие в период битвы под Москвой фронтами, армиями и соединениями генералы Г. Жуков, И. Конев, А. Еременко, К. Рокоссовский, Л. Говоров, Ф. Голиков, а также В. Соколовский, М. Катуков, Л. Сандалов, П. Белов, А. Белобородов и другие прошли затем всю войну и стали известными полководцами и военачальниками. Многие из них оставили довольно подробные и правдивые воспоминания о ходе Московской битвы на тех направлениях, где им пришлось сражаться. Воспоминания Жукова, касающиеся Ефремова и прорыва 33-й А к Вязьме, носят явно предвзятый и необъективный характер. Честно рассказать о событиях, происходивших непосредственно под Наро-Фоминском, южнее и севернее его, было некому. Вообще тогда крайне редко вспоминали военачальников, погибших в бою, либо попавших в плен в начальный период войны, во время окружения наших войск под Вязьмой и Брянском в 1941 г., а позже под Харьковом.
Помимо этого, определенную роль сыграли не всегда ровные отношения М. Ефремова с командующим Западным фронтом Жуковым. Наконец, имел значение и тот факт, что после уничтожения штаба окруженной группировки и гибели Ефремова немецкое командование в знак уважения к мужеству и стойкости командарма приказало похоронить его с почестями. После войны такие факты не приветствовались. Так вот и получилось, что о подвиге бойцов и командиров 33-й А, ее командующего вспоминали редко.
Вокруг истории 33-й А есть много неточностей – как вызванных недостатком информации, так и сознательных. Скажем, часто не говорится, что на Угре погибла не вся армия, а только три стрелковые дивизии, общая численность которых перед попаданием в «котёл» не превышала 20 тыс. чел. У Ефремова было несколько путей выхода из «котла», выбранный им оказался самым сложным.
После ликвидации Нарофоминского прорыва в ходе начавшегося 6 декабря 1941 г. контрнаступления под Москвой 33-я А к 26 дек. полностью освободила Наро-Фоминск, 4 янв. 1942 г. – Боровск и 19 янв. – Верею. К этому времени 33-я А нуждалась в пополнении личным составом, техникой и боеприпасами. Поэтому полной неожиданностью был приказ, полученный 17 янв. 1942 г. от командующего Западным фронтом генерала армии Жукова, наступать на Вязьму. Так начиналась печально известная Ржевско-Вяземская операция. На решении Военного совета Запфронта отразилась, видимо, та оценка оперативной и стратегической обстановки, которая выработалась тогда в Ставке Верховного Главнокомандующего. Успехи советских войск, достигнутые в декабре, породили малооправданную надежду на то, что теперь можно добиться больших побед, не делая паузы перед новой наступательной операцией.
Не имея в нужных количествах боеприпасов и продовольствия (доставлялись только по воздуху), в условиях абсолютного превосходства противника главные силы армии два с половиной месяца продолжали героически сражаться. На 6 фев. 1942 г. в окруженных дивизиях 33-й А насчитывалось 9580 чел. Дальнейшее увеличение численности (до 12 780 чел. к 11 марта 42 г.) было произведено за счет мобилизации местного населения в возрасте от 17 до 45 лет.
Ефремов неоднократно обращался к командованию Запфронта и даже дважды к Сталину с просьбой разрешить прорваться своими силами. Разрешение, полученное на выход из окружения в середине апреля, запоздало – личный состав обессилел, съев все свои разваренные поясные ремни и подошвы найденных сапог. Боеприпасы иссякли. Таял снег. Солдаты были в валенках. Разлилась река Угра. Остатки частей армии были загнаны в район Шпырьевского леса, откуда с огромным трудом, не имея никакой техники, в ночь с 13 на 14 апреля смогла прорваться через сплошной пулеметно-автоматный огонь только группа во главе с Ефремовым. Остальные выходили небольшими отрядами и поодиночке в ночное время. Всего за два с половиной месяца боев (со 2 февраля) армия потеряла более 8 тыс. чел., в том числе во время выхода из окружения – около 6 тыс. чел. Прорваться к своим войскам смогло всего 889 чел.
Встречая везде заслоны из пулеметного огня, группа была разгромлена. Ефремов, получивший третье ранение, потерял способность двигаться и застрелился. По свидетельству очевидцев, хоронили немцы Ефремова в деревне Слободка 19 апреля 1942 г., с почётом.
Отношение Сталина к Ефремову было непростым, кА до войны, так и после. В 1946 г. в Вязьме на площади, носящей его имя, командарму – первому из всех – был поставлен памятник работы Е.В. Вучетича.
Данное издание отличается от работы В.Мельникова подробным рассказом о биографии Ефремова до окт. 41 г., когда он принял командование 33-й А.
Карт нет вообще. Есть фотографии на вкладке.
Книга мне в целом понравилась. Единственное, что насторожило – это убеждение автора, что в окружении Ефремова был предатель, и склонность полагать, что это были сотрудники его штаба-евреи. С определённым колебанием рекомендую её всем интересующимся историей Великой Отечественной, желательно в паре с работой В.Мельникова.
Скрыть

Ирина Александровна Антонова (1922-2020) – многолетний директор и президент Государственного музея изобразительных искусств им. Пушкина, человек XX века, но сумевший сделать много и в XXI веке. Привезла в СССР Пикассо, «Джоконду», Шагала, много кого еще, благо в советское время у музея была, как писала Антонова, «испорченная репутация», и это ей позволялось. Смогла превратить цветаевский музей в современное арт-пространство, место собрания мирового изобразительного искусства. Возглавляла Пушкинский музей более полувека, с 1961 по 2013 г. Ушла оттуда не по своей воле. Умерла от коронавирусной инфекции. Таких больше не делают.
Рассматриваемое издание состоит из двух частей. Это собственно воспоминания Антоновой на 225 стр., оставшиеся незаконченными из-за ее смерти, и «Истории в фотографиях» на 120 стр., подготовленные Маргаритой Задеевой и Лилией Дубовой, ставшие своего рода путеводителем по ее жизни и работе в ГМИИ.
Воспоминания любопытны, хотя и несколько пунктирны. Отец был из рабочих, старым большевиком, сделавшим карьеру после революции, и немного не дожившим до её 50-летия. Мать был несостоявшимся музыкантом, работавшим корректором в типографии. О своем детстве И. А. Антонова рассказывает откровенно, но не особенно подробно (о школе и школьных годах, напр., совсем немного). О своих родственниках она знает мало – сожалеет, что никогда этим не интересовалась, а потом уже и не у кого было.
С детства мечтала стать балериной или хотя бы актрисой, но родные и близкие объяснили, что это не её. Поступила в ИФЛИ, во время войны побывала в эвакуации. На фронт не взяли, работала медсестрой и училась, стала специалистом по итальянскому искусству эпохи Возрождения. После окончания вуза, в 1945 г., пошла работать в ГМИИ, где и провела практически всю жизнь. К сожалению, о своей музейной карьере поведала мало, остановившись на отдельных этапах – 1945 – 1960 – 1974 – 1981 гг. Возможно, написала бы больше, если бы ее время не кончилось.
Издание с точки зрения оформления вышло отличным: твердый переплет, офсетная бумага, крупный шрифт, множество цветных и ч/б фото. Ряд указанных опечаток из первого тиража убраны, но не все. Дополнительный тираж 5000 экз.
Рекомендую эту небольшую, но любопытную книгу всем интересующимся нашей историей 20 в.

© Как много писателей, как мало читателей… Скрыть

В январе 1825 г. Пушкин написал письмо А. Бестужеву, в котором он делился с ним своим мнением о «Горе от ума» Грибоедова. Здесь Пушкин предложил знаменитое суждение, касающееся критики и критиков тех или иных литературных произведений: «Драматического писателя должно судить по законам, им самим над собою признанным». Это значит, отталкиваясь от слов А. С., что не надо оценивать работу, написанную по одним критериям, с точки зрения других критериев. Напр., ждать от труда по военной истории, посвященного ТОЛЬКО боевым действиям на определенном участке фронта, в ОЧЕНЬ УЗКИЙ период времени, рассказа о чем-то другом (скажем, холокосте, блокаде, заградотрядах), напрасный труд, а обижаться на отсутствие такового сюжета, и не предполагаемого форматом данной работы – напрасно вдвойне. Есть ваши ожидания от книги, а есть авторский план – оценивайте книгу на ее соответствие этому плану, а не вашим ожиданиям, особенно если они выходят за рамки данного плана. Хотите другую книгу – найдите или напишите сами. А потом ждите вменяемых критиков, предлагающих не общие слова (напр., «есть ошибки»), а конкретику, и знающих тему, а не слышащих что-то когда-то где-то и о чем-то.
Это так, размышления о критике и критиках. Теперь о рассматриваемой книге. О трудах псковского историка С. Бирюка я уже писал, перейду сразу к сути его новой работы.
Она посвящена событиям второй половины января 1944 г. – Красносельско-Ропшинской и Кингисепско-Гдовской операции Красной армии, известной под кодовым названием «Январский гром». Это был первый из череды т. н. «10 сталинских ударов», осуществленных в 1944 г. (помню, у нас в школе была карта, посвященная этим ударам, вся в красных стрелках, и мы ее на перемене рассматривали – как она уцелела за столько лет?!).
Автор, следуя своей схеме, в начале анализирует условия местности, где проводилась эта операция, и пишет, что за два с лишним года немцы превратили эту территорию, изначально гораздо более выгодную для обороны, нежели для наступления, в много эшелонированную линию обороны, тщательно продуманную и организованную. Советские войска, имевшие значительный перевес над врагом в технике и незначительный – в живой силе, смогли за ограниченный период времени, в неблагоприятных погодных условиях, прорвать эту оборону, понеся значительные, хоть и не чрезмерные потери.
Немцы ожидали это наступление, приблизительно представляя место и время удара, но слишком полагались на свои укрепления. Больше им полагаться было, впрочем, не на что – к тому времени у рейха накопились серьезные проблемы, и немецкие части испытывали недостаток в боеприпасах и людях. Резервов у командования вермахта не было вообще, поэтому надо было исходить из того, что имелось. Самые трезвые из немецких генералов видели происходящее на их участке фронта так: «Мы идем к катастрофе с открытыми глазами, разместив силы на тех позициях, которые не сможем удерживать долго» (стр. 52). Так и вышло.
Дальше всё шло как обычно – наши наступают, немцы упорно обороняются, отступают, контратакуют, окончательно отходят, и так две недели. По мере боев силы таяли с обеих сторон, сгорали в огне артиллерии, минометов, танков. Ложились под винтовочным, автоматным, пулеметным огнем – и часто не вставали. Однако столь высокая цена была заплачена офицерами и красноармейцами за меньший, чем рассчитывало советское командование, результат. Немецкие части были сильно потрепаны, а несколько дивизий полностью уничтожены, но они смогли избежать окружения и в целом организованно отступили на заранее подготовленную новую линию оборону («Пантера»), которую советские части должны были позже брать, и опять с большими потерями… Вообще уровень организации боевых действий советскими военачальниками после двух с половиной лет войны нельзя признать блестящим – это, правда, признавали и сами военачальники в документах, посвященных итогам боев. Не был впечатлен своими генералами и Гитлер, обновивший свой комсостав после поражения на Ленинградском фронте. Однако до Победы оставалось еще больше года, «сталинские удары» еще только посыпались на врага, и битва предстояла нешуточная, хотя уже с очевидным для всех участников результатом.
Автор построил свое исследование на большом количестве архивных материалов, отечественных и немецких. Фактически, это одни официальные данные, показывающие войну на тот момент глазами ее непосредственных участников. Много таблиц, основанных на этих данных. Кому-то это может показаться «копипастой» (что за слово-то такое?), а кому-то – результатом долгой и нудной работы с оригинальными источниками, да еще и на разных языках. Не везде у С. Бирюка получилось полноценно сравнить разные цифры, скажем, по потерям, но не всегда это и возможно.
Изложение выстроено по дням и по участникам боевых действий, поэтому может показаться суховатым, но есть много других, более живых и увлекательных работ, которые и не притворяются серьезными, можно их почитать, если кому скучно.
В конце книги – приложения на 40 стр. (таблицы, выдержки из наших и немецких документов, фрагменты немецких воспоминаний).
Оформление – среднее. Газетная бумага, много фотографий плохого качества (претензии – к издательству). На вклейке – подборка цветных карт из архива (мелковато, но читаемо). Есть список сокращений. Тираж 1500 экз.
Рекомендую это основательное исследование всем интересующимся историей Великой Отечественной войны.

© Как много писателей, как мало читателей… Скрыть

Жаль, что данное издание оказалось много меньше его автора.
Попробую пояснить. Вальтер Беньямин (1892–1940) – крупная фигура европейской культуры 20 в. Его считают одним из важнейших философов модернизма, теоретиком современного фотоискусства, одним из основоположников изучения СМИ. Марксист, страстный библиофил, наркоман, еврей. Покончил с собой, чтобы не попасть в руки нацистов. Можно еще много чего добавить, но лучше почитать о нем (или его самого). Популярность и известность приобрел во второй половине 20 в., по мере публикации его работ. В Берлине даже площадь в честь него назвали. Странно, что в рассматриваемой книге этого ничего нет. Первое издание «Московского дневника» вышло еще в 1997 г., потом в 2012. Нынешнее – простая перепечатка, если я не ошибаюсь.
Начинается оно с введения друга Беньямина, который в 1980 г. увидел в тексте то, чего не увидел я (напр., богатую эротическую жизнь, точнее – псевдожизнь - Беньямина в Москве). Жаль, что издатели пожалели денег на нормальное предисловие, где на нескольких страницах какой-нибудь компетентный человек поведал нам о Беньямине, его творчестве, месте в нем «Московского дневника» и месте этого произведения среди других работ европейских интеллектуалов 20 в. об СССР.
Впечатление, складывающееся из прочтения. Беньямин, несостоявшийся коммунист, но симпатизирующий большевикам, приехал в Москву с разными целями – стать европейским корреспондентом советских газет и журналов, подзаработать денег для антикварного бизнеса его отца, но, судя, по всему, прежде всего для того, чтобы повидаться с Анной Лацис, латышской коммунисткой, в которую он влюблен (разведясь перед этим со своей немецкой женой). И вот он практически каждый день (а в Москве он провел почти два месяца) таскается к ней в санаторий, где она лечится от депрессии, постоянно ругается с ней, общается с ее будущим мужем Райхом, который в курсе влюбленности Беньямина. Еще он много гуляет по Москве, покупает московские игрушки (потом напишет об этом отдельную статью), ходит в театры и в кино (об этом будут еще две отдельных статьи), и рефлексирует о разных вещах. Языка не знает, общается с ограниченных кругом лиц. Москвы в его тексте относительно немного, каких-то удивительных – редких и точных - деталей там не найдешь, но многие его бытовые заметки весьма и весьма любопытны и познавательны. Как исторический источник о жизни в СССР в конце 20-х гг. «Московский дневник» ценностью, на мой взгляд, обладает небольшой. На основе своих ежедневных записей Беньямин по возвращению из СССР написал эссе «Москва», которое читать после знакомства с его дневниковыми записями неинтересно. Это эссе и три другие статьи, о которых я писал выше, включены в приложения.
Оформление и на высоте, и нет: мягкий переплет, газетная бумага, мелкий шрифт примечаний (хороших), 40 фотографий советских мастеров (интересных и малоизвестных, в том числе в стиле ню). Хороший перевод.
В общем, книга сильно перехваленная, очень на любителя. Я прочитал с пользой для себя, больше как литературное, нежели историческое произведение.

© Как много писателей, как мало читателей… Скрыть