Хорошо, когда в сказке все "закрючковано".
Ведь, если на стене висит ружье, оно просто обязано выстрелить.
У Перро оно так и повисло мертвым грузом: бедняк превращается в маркиза, кот потихоньку промышляет богоборчеством, а вопрос: откуда, черт возьми, взялись сапоги? - и поныне остается открытым.
Какое счастье, что нашлась в Японии одна франкофилка и посвятила свою книгу именно сапогам – центральному символу этой сказки.
Сапоги отменные: на добротной подметке, высокие, кожаные, с крупной строчкой и щеголеватыми отворотами.
Но сначала – сапожник беден, кот умен, великан ужасен.
В правом кармане у великана грач, в левом - дерево, а ноги босы. Нужна великану обувь, да не одна, а много разных обувок. Великан многолик: может обратиться енотом, или слоном, медведем, петухом. У каждого зверя своя мерка. Вот и повадился он шить сапоги да ботинки на заказ. Сапожник сапоги день деньской тачает, а денег и не чает.

Милые мои дети, знайте, что скупость, глупость и злость – ничто против хорошего куска сыромятной кожи.
Сделал сапожник напоследок расчудесные сапожки, достойные самого короля Людовика, будь он размером с упитанную мышь. Были они так малы, что умещались в одной лапке хитроумного кота.
А чем дело кончилось, узнаете сами. Ружье выстрелило, кот наелся, сапожник разбогател, Имаи издана на русском.

Об иллюстрациях:
когда японец обращает свой взор на детей, а музу посвящает Европе, мы тут же вспоминаем Миядзаки-старшего.
У дамы Имаи есть все что нужно для нашего удовольствия: художественный вкус, уважение к первоисточнику и определенная степень свободы.
О каком времени идет в сказке речь?Это явно не XIX столетие, и не современность. С одной строны, есть старый замок (больше похожий на гигантский амбар), с другой под потолком болтается современная люстра, на столе специи в стеклянных солонках, а жители одеты кто во что горазд, начиная с джинсов и заканчивая винтажными пиджаками. Один сапожник являет собой полный анахронизм: долгополый фартук, рубаха из грубого полотна, тут и там заплаты.

Хорошая получилась книжка, без излишних подробностей и интерьерных деталей. Кот, сапоги... Дело сделано. Скрыть

В нашей семье "Квак и жаб" знаменуют победительную поступь эволюции.
Каких-то шесть месяцев назад, ребенок, потратив четверть часа на тридцать страниц "Воздушного змея", гордо возвещал: "Я! Прочитал! Уже! Полкниги!".
Сейчас открыл нового "Квака и Жаба", захохотал во все горло "ну и буквы!". И проглотил за 5 минут.
Правильно, после детлитовского "Шерлока Холмса", буквы кажутся аршинными, а текст игрушечным.

И все-таки Квак и Жаб не мелочь и ерунда. Ребенок в своем пограничном возрасте (еще вчера жевал словесную кашу, сейчас залпом читает Твена и Дойля) искренне любит эти книжки, ловит тонкий юмор, смеется детским страхам Жаба и неуклюжей доброте Квака, пересказывает мне сценки, возвращается к предыдущим книжкам Лобела.
В них есть неуловимое очарование, которое присуще Истинной Английской Литературе. Да, Лобел - американец, но истории его совершенно британские: старомодные и изящные, как изящен потертый сюртук родовитого предка.

"Давно это было... Я был еще лягушонком. И вот однажды в холодный серый день папа шепнул мне на ушко..."
Грем, Треверс, Кэрролл, Нэсбит одобряюще похлопывают Лобела по плечу, хвалят: молодец, Арнольд, какая дивная интонация получилась, наш человек.

Об издании: серийное. Тот же формат, те же плотные страницы, та же "пасмурно-романтическая" цветопередача.
Перевод Евгении Канищевой, тираж 7 000 экземпляров. Скрыть

Нагибин о Гагарине. Этим все сказано.
"Сусальным золотом горят..."

Нагибин писал много и плохо. Это когда "халтуру" и на заказ. Мало и хорошо - для себя и ради самоуважения. Тому, кто читал "Дневники" Нагибина, ничего объяснять не нужно.
Рассказы о Гагарине – это, конечно, очень плохо, в жанре историй о Володе Ульянове и детях-героях. Сплошь речевые штампы: ”Вот и взята первая высота”, “Кончилось немецкое владычество”, служили ”трудно и хорошо”, сплошь общественная нагрузка, кислятина…
Но если вчитаться чуть пристальнее, отбросить весь мусор, можно найти удивительно тонкие, даже робкие какие-то слова и обороты, в которых отчетливо проступает авторское лицо:

/.../ Потом настал черед толстого, молочного мальчика, похожего на мужичка с ноготок. Он вышел к столу учительницы, аккуратно одернул свой серый пиджачок, откашлялся и сказал, что любимого стихотворения у него нету.
— Ну, так прочти, какое хочешь, — улыбнулась учительница Ксения Герасимовна, — пусть и нелюбимое.
Толстый мальчик снова одернул пиджачок, прочистил горло и сказал, что нелюбимого стихотворения тоже прочесть не может: на кой ему было запоминать нелюбимые стихи? Он вернулся на свое место, ничуть не смущенный хихиканьем класса, и тут же принялся что-то жевать, осторожно добывая пищу из парты. /.../

Вот этот молочный мальчик, осторожно добывающий пищу из парты, и есть литературный Нагибин.
Читаешь книжку и ощущение, словно въедливый корректор временами отвлекался на болтовню и то и дело, пропуская золотые нагибинские крупицы… Жаль, не часто.

Для тех, кто не испытывает ностальгии по советской литературе своего детства: рассказы о Гагарине – это все-таки жуткий анахронизм, такой же неуместный, как пропаганда пионерии в современных школах.

Книга увеличенного формата, твердый переплет, хорошая плотная бумага. Иллюстрации Германа Мазурина, как в издании 78-го года.
Очень органично смотрятся, между прочим: такие же морально устаревшие, выхолощенные и залакированные - в идейном смысле. Скрыть

Я знаю трех Эдвардов Лиров:
Кружковского Лира, Маршаковского Лира и Лира Евгения Клюева.

Самый знаменитый, расхватанный на задорные считалки и стишки – "детский" Лир Маршака.
Чики-Рики — воробей
Отдыхал в тени ветвей,
А жена его для крошек
Суп готовила из мошек.

Самый знаменитый, расхватанный на саркастические нелепицы и дразнилки – абсурдный Лир Кружкова.
Жил был мальчик вблизи Фермопил,
Который так громко вопил,
Что глохли все тетки
И дохли селедки,
И сыпалась пыль со стропил.

Самый неизвестный, новый, а потому ужасно интересный – Эдвард Лир Клюева.
Вот вам Некий Старик с речки Уик:
Он сначала сказал "Чик-чирик",
А потом "Щелк-щелк-щелк" -
И навеки умолк
Лаконичный Старик с речки Уик.

Переводить Лира – одно мучение и вместе с тем удовольствие из самых приятных. Все прижизненные переводы Лир отвергал, и не мудрено: попробуйте перевести на французский "Дыр бул щыл" Крученых– при том, что в этом языке, как все мы прекрасно помним из Саши Черного, буквы "Щ" нет и в помине.
Отвергал не зря, чувствуя несомненную вольность в трактовках его знаменитых "неких субъектов", крошек, девушек и дедушек.

Приведу в пример самые вопиющие переводы лимерика о старичке из Чили (There was an Old Person of Chili, Whose conduct was painful and silly):
Один старичок живший в Чили
Никогда он не кушал в квартире /.../ (Ковалевский)

Безрассудный старик из Остравы
Вел себя неумнo и нездраво /.../ (Фрейдкин)

Гражданин государства Ирак
Поступает, как круглый дурак /.../ (Шоргин)

Перевод Евгения Клюева и точен, и остроумен, и каноничен (в значении - по канонам жанра):
Вот вам Старец почтенный из Чили.
Мир такого не знал простофили:
Фрукты свежие ест,
Взгромоздясь на насест! -
Опрометчивый Старец из Чили.

Клюевский Лир мне симпатичен как может нравится дурашливый дядюшка – любимец детворы, компрометирующий доброе имя рода.
Строчки бегут, приседая и подпрыгивая, бренча, бормоча, вприпрыжку и вприскочку: "Твикки-викки-викки-ви, Вики-бикки-твикки-ти". Чем не знаменитые "экикики", воспетые Корнеем Чуковским? Да, это детские стихи; прекрасная бессмыслица, в которой не стоит искать множества значений.
Читаю вслух Скурубиуса Пипа. Потихоньку разгоняюсь, увеличиваю темп, все громче и громче: ребенок в такт бьет себя по коленям, к третьей строфе не выдерживает, вскакивает что-то этакое выделывает руками и ногами; читаю сквозь смех – весело! Скорость нарастает, кульминация приближается, крещендо – и вот триумфальная развязка:

И тут все животные в Джелиболи
Виляя хвостами, вприсядку пошли,
Потом все пернатые в Джелиболи
Хвостами сцепясь, хоровод завели,
И все плавниковые в Джелиболи
Высоко над морем хвосты вознесли,
А все насекомые в Джелиболи
От радости попросту изнемогли -
И пели, расспросы свои прекратив,
Такой вот, любимый отныне мотив:
Энеке-бенеке, энеке бип,
Все проще простого: он Скрубиус Пип!

Теперь, припомнив это, я испытываю огромную признательность к Евгению Клюеву за это слово: мы действительно буквально изнемогали от радости, повторяя беспрестанно "Все проще простого: Я Скрубиус Пип!"

Совсем недавно издательство Ивана Лимбаха выпустило Большую книгу чепухи Лира с его рисунками. Она великолепна. Но там нет переводов Клюева.
Интересно что: когда делают очередной перевод прозаического произведения Пруста, например, Беккета или Сэлинджера, начинается страшная возня, местами переходящая в истерику. Потому что подвинуть признанный эталонный перевод невозможно. Альтернатива воспринимается как грубая отсебятина.
Зато поэзия – другое дело. Десятки переводов Шекспира (да-да, конечно, Пастернак... А Лозинский?) читают, не отбрасывая и не порицая.
Лира, может, и нельзя перевести "дословно", зато каждый его перевод как новое неизвестное дотоле стихотворение. Лиры Маршака, Кружкова, Клюева так непохожи и одновременно словно потомки великого Поэта. Стоит приглядеться: что-то неуловимое в профиле, ироническая улыбка и даже походка с приплясом – общие!

О книге: очень мне нравится это издание - уютное, камерное, какое-то домашнее. То ли дело в рисунках (ага, рисунки Клюева!), то ли в каких-то "тонких настройках". Но эту книжку приятно "мусолить" без конца, открывая в любом месте, бросая где попало и снова выхватывая из стопки книг.

Мягкий клееный переплет с клапанами, белая бумага, рисунки практически на каждом развороте. 3000 экземпляров. Скрыть

Лучшей рекомендацией книге послужит тот факт, что семилетний ребенок прочитал ее самостоятельно за два дня. Вернее, за два утра. Сам, без принуждений.
В книге три рассказа, во всех главные персонажи - мальчишки. Первый - врун, второй - нелюдим-одиночка, третий - неистрибимый фантазер.
Самое интересное, на мой взгляд, что это - первое "реалистическое" издание в серии "Очень прикольная книга". Поскольку все остальные истории - сказочные и в целом расчитаны на дошкольный возраст.
А "Друг напрокат" - это максимально жизненные истории: по-детски социальные; с дной стороны - бытовые (содержат множество понятных и узнаваемых ребенком мелочей: школа, взаимоотношения с родителями и одноклассниками), с другой - фантастические; но без нравоучений и дидактических выводов.

Не особо надеясь на автора (Фрида Хьюз - первый раз слышу), приобрела книжку ради Криса Риддела.
Иллюстрации и правда прекрасны, какое счастье, что книга вышла именно в этой "цветной" серии.
Но и текст замечательный.
Сложно ведь не написать перегруженную или наоборот слишком "жидкую" историю для детей. У детских писателей всегда есть соблазн либо впасть в детство, либо наоборот спекульнуть на понятных взрослым аллюзиях.
Хьюз написала предельно простую и увлекательную книгу, которую я и рекомендую всем детям от 7 до 10 лет. Скрыть